Был субботний день. В предместьях женщины выходили на улицу, чтобы раздавать милостыню за упокой души умерших близких. У ворот одного из домов воры заметили высокую стройную девушку, которая шла легкой, танцующей походкой. Косы, словно вожжи, били ее по спине.

— Глянь-ка, Оборвыш, — сказал Нику Шкура.

Глянул старик — хороша штучка!

Долговязый Нику схватил ее за руку:

— Куда путь держишь?

Девушка несла миску с выпеченными из теста фигурками святых.

— Раздаю милостыню, — ответила она.

— А мне дашь? — И обжег ее взглядом.

— Дам.

Не успела она протянуть миску, как он запустил туда руку. Георге стоял рядом, посвистывая, и не спускал с девушки глаз.

— Как же тебя зовут, доченька?

Высоко вздымая молодую грудь, девушка потупилась и, глядя на снег, тихо вымолвила:

— Синефта.

— И чья же ты? Так бы и съел тебя!

— У меня нет отца, он был возчиком на Тарапанах и погиб.

— Что ты говоришь!

— Что слышишь.

Нику Шкура пожирал ее глазами.

— За помин его души и раздаешь милостыню?

— Да. И за помин матушкиной тоже.

— И матушка у тебя померла?

— Померла.

— Господи, прости ее, грешную… И не тошно тебе одной на этом свете?

— Да нет, меня тетка приютила.

Девушка осмелела и ворошила снег носком маленькой туфельки.

— Я зайду к тебе, — сказал Нику Шкура. — Где ты живешь?

— А зачем?

— Да так, зайду как-нибудь вечерком, вдвоем поскучаем…

— С тобой поскучаешь!..

Старик хмыкнул.

— Ишь ты, чертовка!

Долговязый толкнул его локтем.

— Заткнись, Оборвыш, испортишь все дело! — И обернулся к ней снова. — Так где же ты живешь, деточка? Я куплю тебе материи на платье, туфельки. У тебя ж ни кола ни Двора, сиротинушка!

— Ишь ты какой сердобольный, не сглазить бы! — улыбнулась Синефта, и старик посмотрел на нее внимательней.

У Синефты — на вид не дашь ей и семнадцати — было ясное лицо невинной девушки. Но от ее улыбки озноб пробирал.

— Не дразни, Синефта. Погубят меня твои глазоньки…

— Так я же сказала, живу на Тарапанах. Найди, если сможешь, только не нарвись на тетку, не то тебе несдобровать.

И ушла, покачивая косами и крутыми бедрами.

Старик поднес ладонь ко рту:

— Ну, что скажешь?

Нику Шкура пожал плечами.

— Эта весь квартал обеспечит, да еще и на сторону даст, — решил Георге.

— Ты что! Совсем еще зеленая, молочком от нее пахнет!

— Какое там молочко! Настоящая бестия. Не слышал, что ли, как у нее язык подвешен?

Сыпал мелкий снег, было совсем не холодно. Старику надоело скрываться. Легавые немного ослабили слежку, и воры вышли: надо хоть кошелек стянуть в трамвае. Разделились, чтобы не бросаться в глаза. Санду Счастливчик и Параскив отправились на Гривицу; Санду хотел научить парня незаметно вырезать карманы. Этот недотепа Параскив еще не умел орудовать лезвием. Так продолжаться не могло, воровское ремесло требует сноровки.

День оказался удачным. Нику Шкура успел разжиться деньжатами в трамвае, или, как он говорил, «сходить на базар». Они со стариком остановились у Северного вокзала, где была страшная толчея и где так удобно чистить карманы «воробушкам». На всех платформах народ. Одни пассажиры ожидали отхода поезда. Другие только что прибыли. Провинциалов видно издалека. У них испуганные лица, они растерянно озираются. Все им в диковинку. Извозчики стоят на самой площади перед вокзалом. Трудно тащить тяжелый груз, нужна помощь. Богатые клиенты эти разини из Галаца и Браилы!

Жулики поняли друг друга без слов.

— Георге, подцепим какого-нибудь толстяка побогаче и понесем его чемоданы. Ты один, я другой. Выйдем на улицу, я подмигну — и рванем: ты направо, я налево. Встретимся на базаре в трактире «Две блохи».

Сказано — сделано! Нику приметил фраера. По виду барин: в полосатом костюме и в дорогом пальто. С тростью.

— Хозяин, позвольте поднести чемоданы, — сняв шапку, подошел к нему старик.

— Дешево берем, четвертак до извозчика, — добавил долговязый.

Тот согласился. Жулики подхватили вещи. Шикарные чемоданы! Из свиной кожи, с металлическими замками. Воры взвалили их на спины и пошли к выходу, где стояли извозчики. Сзади спокойно шествовал фраер, постукивая тростью по каменным плитам перрона. Воры, ускорили шаг. Толстяк едва поспевал за ними.

— Не спешите, у меня одышка! — попросил он.

Куда там! Не успели они выйти на площадь, как Нику Шкура мигнул старику:

— Давай!..

И кинулись — один налево, другой направо. Тут толстяк спохватился и заорал:

— Держи, грабят!

А их и след простыл! Сбежались постовые, пошумели, посвистели — пустое дело. Георге вскочил на ходу в трамвай, Нику Шкура — в другой, и разъехались в разные стороны, увозя с собой добычу. По дороге в Вакарешти ютился небольшой базарчик, зажатый между двумя грязными улицами, там торговали крадеными вещами. Никто не спрашивал, откуда у продавца шелковые рубашки или дорогие шерстяные костюмы. Лавки ломились от такого товара. Сюда наведывался народ победнее, чтоб без особых затрат приодеться.

Георге пришел первым. Он подождал Нику на остановке трамвая, и они отправились к господину Гольденбергу. В его лавке было сыро и тянуло помойкой. В глубине размещалась мастерская — высокая комната без окон, которую освещали засиженные мухами электрические лампочки. За пятью швейными машинками сидели ученики, которые спешно перекраивали и перешивали одежду. Меняли пуговицы, отпарывали метки, чтоб никто не догадался о происхождении костюма. Из двубортного пиджака делали китель, округляли полы, заменяли карманы — пиджак становился неузнаваемым.

Переделанные вещи приносили в лавку, вешали на плечики, присовокупляя к множеству разноцветных костюмов и рубашек. Сквозь заставленные товаром витрины проникал слабый свет. И снаружи над узким, замусоренным тротуаром висел длинный ряд одежды, которую караулила высокая дородная жена торговца. Она зазывала в лавку покупателей, крича во все горло:

— Купите! Купите выходной костюм, фрак, похоронное одеяние, туфли-люкс! Продаю со скидкой!

Подобрав ключи, воры вскрыли чемоданы и достали вещи. Здесь была дюжина рубашек, два костюма, пара туфель на распорках, носовые платки, нижнее белье, щетка для волос и флаконы с духами. Торгаш искоса посматривал на дверь — не застал бы кто!

— Сколько за все дашь, хозяин? — спросил старик.

Господин Гольденберг сморщился, стал жаловаться, что из-за них он сядет в тюрьму, и в конце концов назначил цену. Они поторговались. Нику Шкура покосился на учеников: те не поднимали голов от машинок. Георге и Нику получили деньги и вышли на улицу. Распили бутылку вина и долго бродили по магале.

Долговязый Нику не мог отделаться от мыслей о Синефте. Ходил сам не свой. Не слушал, что говорил ему Георге.

Часов в девять они направились в центр, где еще не закрылись кафе. Все витрины были освещены, разноцветные блики дрожали на тротуарах. В кафе у биржи встретились с остальными. Те играли на бильярде.

Зал, выкрашенный масляной краской, черный от табачного дыма, был полон народу. Тепло, хорошо! Флоря целился кием и, заметив вошедших, быстро разбил пирамиду.

В уголке Санду Счастливчик пил с Параскивом. Георге сделал им знак: «Мы не знакомы, в глаза друг друга не видели!»

Вокруг за столами играли в карты и в кости, официанты разносили посетителям ароматный кофе. Все курили, едкий запах дешевых сигарет отравлял воздух. Флоря прошел мимо Параскива и шепнул:

— Садись поближе к двери и закажи что-нибудь. Как дойдет до драки, разбей лампу и притворись, что тебя кокнули. У меня сегодня руки чешутся. Встретимся на улице.

Через час кафе опустело. Проигравшиеся уходили. Оставались лишь те, у кого было много денег, — купцы из Габрово, им везло. Они пили ликер, играли в карты и смеялись. Георге пригласил их сыграть общую партию.

— С удовольствием, — согласился невзрачного вида купец. — Все равно некого больше чистить… Садитесь к нашему столу.

Параскив поглядел на купцов — те тасовали засаленные карты и, зыркая по сторонам крысиными глазками, нагло ухмылялись. Он подумал: «Матерые, им палец в рот не клади». Перед ними на полированной поверхности стола лежали кучки желтых монет, и время от времени они касались их пальцами, бросая взгляд в задымленный потолок.

Игра становилась все более азартной. По замыслу Флори сначала выигрывали купцы. Ставки росли, и игрокам было уже жарко.

Вот тогда-то и начал Георге передергивать. У монет словно ножки повырастали, и они пошли прямо в руки ворам. Нику Шкура перемигивался через стол со своими. Проигрывающие злились. Санду нарочно просаживал, чтоб купцы чего не заподозрили. Воры подтасовывали то дам, то королей, пока один из купцов не вскочил.

— Стой! — закричал он вдруг. — Мухлюете… чтоб вас…

Флоря добродушно поглядел на него:

— Что с вами, сударь?

— Деньги назад, шулера! — орал купец.

Официант застыл на месте от ужаса.

— Дяденька, не серди меня! — сказал Нику Шкура. — Смотри, я могу наделать беды, если мне наступят на мозоль!

— Надо позвать полицию, — предложил один из проигравших.

В этот момент Санду перевернул стол, и двое воров выхватили стилеты. У купцов тоже были ножи за поясами. Параскив швырнул стулом в лампу. И сразу разлилась тьма, хоть глаза выколи.

Послышалось несколько коротких вскриков и глухой удар. В сутолоке Нику Шкура ощупью подбирал с пола рассыпавшиеся монеты. Параскив ждал их на улице. Санду выволок Флорю за дверь. Кто-то из купцов успел ударить его ножом. Кровь лилась, как из крана. Тяжело дыша, выскочили и остальные воры. Они смылись, а купцы в темноте дрались друг с другом.

Воры тащили Флорю сколько было сил. Он уже холодел. Георге оторвал рукав рубашки и хотел его перевязать. Но было поздно. Стали собираться любопытные. Параскив закричал:

— Надо смываться, не то всем нам крышка! Мертвому не поможешь!

Нику Шкура предупредил, где им встретиться, и они разбежались кто куда, бросив тело Флори.

После полуночи сошлись в отеле «Норд». Все были пьяны, и им хотелось еще гульнуть. Проститутки увидели Параскива и набросились на него:

— Здорово, малыш, как поживаешь?

— Розанчик, чего краснеешь? Пошли с мамочкой наверх, она тебя подучит!

Но Параскив не краснел. Он только искоса на них поглядывал.

— Котеночек! У него еще женилка не выросла!

Настоящие мартышки. Санду едва вырвал его из жадных рук.

— А ну, потаскушки, катитесь отсюда!

Пришла бандерша и обругала их. Георге шепнул ей, что им нужно на время укрыться.

Одна из проституток, самая нахальная, прижалась к Санду, чтоб распалить его. Кругом вертелись сутенеры и несколько олтян, пришедших выбрать себе баб по вкусу. Пахло потом и одеколоном. В углу хрипел граммофон и, кружась на месте, приплясывали две девки.

Бандерша завела воров в отдельную комнату, принесла закуску и выпивку; Нику Шкура отсчитал ей деньги, которые она тут же спрятала за пазуху. Улыбаясь беззубым ртом, спросила:

— Господам не нужны девочки?

Но им после пережитого было не до шлюх — хотелось спать, они боялись полиции.

Нику выглянул в окно. Шел мелкий снег. Воры думали о Флоре, которого они покинули в его смертный час. Но чем они могли ему помочь?

На них напала жажда дикого, неуемного разгула, и они никак не могли насытиться. Колесили по городу, ночевали у давно забытых любовниц, жаловались им на полицейских и устраивали гулянки с музыкой.

Нику Шкура подался на Тарапаны в поисках Синефты.

Издалека видна была Филантропийская окраина, ее прямая, с зажженными фонарями улица. Мягко падал снег. Нику ловил на ладонь нежные снежинки, и они тут же таяли. Поглядывал по сторонам, расспрашивал.

И наконец нашел. Пересек двор, освещенный карбидными лампами, перескочил через высокий забор. Долго рассматривал вытянувшийся перед ним ряд окон и ждал. Здание было старое, осевшее набок, с подслеповатыми окнами. В одном из них он увидел Синефту. Девушка расплетала косы и что-то вполголоса напевала. Влажное стекло заиндевело. Вор приблизился кошачьим шагом. Снег сыпал и сыпал. Он подошел к самому окну. В комнате горела одинокая лампада. Увидев в окно белое от снега лицо, Синефта тихо вскрикнула, зажав рот рукой.

— Открой! — прошептал вор.

Девушка казалась испуганной, хотя вроде бы его узнала.

Она открыла окно.

— Кто тут?

В комнату ворвались холод и рой белых снежинок.

— Это я, не узнаешь?

Синефта вспомнила:

— Не стерпел, пришел?

И не успела ничего больше произнести — долговязый занес ногу на подоконник и впрыгнул в комнату.

— Тише, не разбуди старуху, — сказала она в темноте.

— Боишься?

— Ты не знаешь, какая она ведьма!

— Положись на меня, ей здорово не повезет, если она проснется.

Верзила осмотрел комнату.

— Славно же у тебя! И граммофон есть! И айвой пахнет, как в саду Митрополии.

Он был такой высокий, что почти упирался в потолок. От него шел хмельной дух. Снежинки таяли на его коротком теплом тулупе. В пузатом камине потрескивали дрова, слышалось мурлыканье кота, заснувшего на низкой софе.

Так началась их любовь с Синефтой. Девушка пускала Нику ночью к себе в теплую комнату, но не давалась, не верила его горячим речам. Много чего говорил он ей, но она не была дурочкой. Рассказала ему свою жизнь — роман, да и только! Ей было очень трудно, приходилось даже голодать. Она заделалась певицей. Но и тут не полегчало. Натерпелась унижений и издевательств, надоело ей все! Того, что скопилось у нее на сердце, и врагу не пожелаешь. На людях она смеялась, скрывая свои чувства. И если Нику ее любит и хочет ее любви, он должен подождать, чтоб она к нему привыкла.

Тряпкой сделала его Синефта, но уж хороша была, слов нет… Смеялся Георге:

— Вывернула она тебя наизнанку, Нику! Дорого заплатишь!

Он гордо качал головой:

— Ну вот еще!

— Я не слепой, вижу…

— А тебе не снится?

— Если бы!..

— Иди к черту!

— Вот-вот, значит, я прав! Ты что, сам не видишь, какие у нее глаза? Это же хитрая бестия, она тебя вокруг пальца обведет!

Старик говорил правду. Чего только не таскал ей вор! Бусы и кольца, браслеты и побрякушки, но покорить ее не мог, не давалась ему девка — и баста. Он не спускал с нее глаз. По ночам сидел в саду ресторана «Два индюка», где пела Синефта. Пялил на нее глаза. К ней приставали посетители, у которых водились деньги. Она шла к ним. И оставался Нику Шкура с носом. Снова смеялся Георге:

— Ты, дурень, ждешь ее, а она валяется в кровати с теми, у кого тугой кошель!

Верзила опускал голову.

— Говорю тебе, это продувная бабенка! Она вертит тобой как хочет, а ты молча все сносишь!

Но Нику все терпел ради глаз Синефты. И даже защищал ее:

— Что ты знаешь, Оборвыш! Как можешь равнять тех господ со мной! Меня одного она держит у сердца, потому и не дается мне, что уважает!

Старик помирал со смеху:

— Уважает, а? Может, ты ее папочка? А мы и не знали!

Георге грызло одно подозрение. И однажды он приступил к Нику издалека:

— Послушай, Нику, ты, наверное, страдаешь? Маешься?

— Это еще что?

— Все бывает…

— Что бывает?

— У тебя не получается, а?

Вор покраснел до ушей.

— Еще слово, и я тебя прирежу…

Ушел Георге. Не стерпел и Нику. Уселся за столик в «Индюках», огляделся вокруг, подозвал трактирщика. Потребовал вина и распил его с тремя незнакомыми посетителями. Осмелев, крикнул Синефте:

— А ну, голубка, станцуй мне на столе, чтоб знали те, кто покупает тебя, кого ты любишь!

Поняла девка, что тут не до шуток. Подобрала юбки и сплясала на столе.

Под утро вор позвал извозчика и взял бабенку на руки:

— Сегодня твоя свадьба, Синефта! — сказал он.

Она засмеялась. Лицо у нее было свежее и румяное, как утренняя заря. Ветер развевал ее волосы, и на душе у Нику запели скрипки.

Только слишком он упился — заснул по дороге. Проснулся лишь на следующий день без копейки денег, едва не замерзнув в канаве. А его милка пропала, и увидел он ее лишь через месяц, едва узнал — барыня, да и только! — с купцом под руку. Вышла-таки замуж! С ним был Георге. Увидев ее, толкнул парня локтем в бок:

— Нику, вон Синефта, зазноба твоя!

Вгляделся — она!

— Да. Ишь ты, фифа какая!

— Помнишь, как она обобрала тебя и смылась?

— Сейчас я ее догоню.

— Ты что, белены объелся? Стой, не будь дураком! Зачем побежишь?

— Как зачем?

— Ты что, олух, не знаешь, что бабья верность короче воробьиного носа?

— Пусти, я хочу посмотреть ей в глаза, плюнуть в них и сказать: «И долго ты, чертова кукла, продержишь этого дурня?»

Георге улыбался старческим ртом:

— Брось, Нику, плюнь на нее… Пусть себе бесится! Так уж повелось: ты надуешь кого-нибудь, а тебя облапошит тот, от кого и не ждешь. Пойдем выпьем лучше, э-ге-ге, чего я только не повидал за свою жизнь! Ты еще молод. Пока ума наберешься, натерпишься!

В глазах долговязого застыла тоска.

— Не потому тяжко, Оборвыш, что она меня обирала, не потому, что я, болван, таскал ей все, чего хотела. Знаю, баба бежит за тем, кто богаче, но хоть бы поняла она меня! Хоть бы поняла, ясно тебе?

Старику было ясно.