За мостом Бассараба, там, где начиналась улица Музыкантов, стоял двухэтажный желтый дом. От старости он покосился, с деревянных балкончиков облупилась краска. Винтовая лесенка с выщербленными ступенями вела к маленькой двери. Нужно было хорошенько толкнуть ее плечом, чтобы она открылась. Подслеповатые окна выходили на замусоренный узкий двор. Несколько чахлых деревьев дотягивались до окон верхнего этажа, из которых кто-то постоянно наблюдал за тем, что делается во дворе.

Внизу находилась пекарня Бики Жумате — помещение с тремя печами, длинное, как вагон. Вдоль стен тянулись прогнившие поломанные полки. Стоял тяжелый запах кислого теста.

Рабочие трудились по пояс голые, худые, с белыми от муки лицами, в полотняных колпаках, чтобы не спалить волосы у жарко горящих печей.

Хозяин спускался сюда в ночной рубахе затемно, около трех ночи, пробовал пальцем замешанное тесто, прикрикивал на рабочих, чтобы они пошевеливались, и снова подымался по темной лестнице к себе. Жил он в большой грязной комнате, заваленной бумажным хламом и месяцами не подметаемой.

Бика Жумате был ярый собственник, предприимчивый и жадный. Все превращал в золото, даже камни. Никто не знал, откуда он взялся. Начал он с того, что купил участок в двести квадратных метров у спуска в яму — каменистую площадку, покрытую навозом и мусором, где старьевщицы, собиравшие по склонам тряпки, понастроили себе жалкие, крытые старой жестью хибарки.

На вид Бика гроша ломаного не стоил. Беззубый, лицо зеленое, одет как нищий. И такой худой, что его прозвали скелетом. В деле же своем он был неутомим, неделями не ел, не спал.

Кроме доходов от пекарни, он еще получал немало от должников. Ссужал деньги под проценты. Давал, например, пять лей, получал семь. Без процентов не одолжил бы отцу родному. Карманы у него были набиты векселями и квитанциями. Он до тонкости разбирался в цифрах, умел с ними обращаться. Никакой адвокат не уговорил бы его сжалиться над должниками.

Сам ли додумался, посоветовал ли ему кто, только купил он полоску земли у ямы. Купил за гроши. Старьевщицы собирали тряпки и жестянки, складывали их в кучи, продавали. На его земле! И он брал с них арендную плату.

Надумали женщины построить себе по хибаре, чтоб было где приклонить голову. За это — новый взнос. Сегодня одна хибарка, завтра другая, глядишь — и застроился весь участок.

Жили старьевщицы тесно, по нескольку человек в комнате, вместе со своими детишками. Ливень часто сносил и крыши, и собранные тряпки. Старьевщицы плакали, начинали все сначала. Однако первого числа Бика был тут как тут и требовал арендную плату. Десять лей в месяц — деньги небольшие, но нищему и нитка дорога. Старьевщицы просили у него отсрочки:

— Господин Бика, подождите денек-другой, нету сейчас…

«Землевладелец» ухмылялся:

— Ладно, но и вы накиньте мне проценты! У меня как в банке. Я должен иметь свой интерес!

И заставлял их прикладывать палец на заранее приготовленных квитанциях под криво написанными строчками. Мало-помалу старьевщицы попали к нему в полную кабалу. Все, что они зарабатывали, текло в карманы этого выродка.

Вскорости его было не узнать. Он приоделся, наел брюшко, и люди говорили, что он купил несколько домов и на другой окраине. В воскресные дни он стал разъезжать по Гривице в коляске, заважничал, завел себе любовницу, одел ее, обул. Попробуй потягаться с ним!

Теперь же, на пороге старости, жадность к деньгам его совсем одолела. Он разогнал содержанок, продал все, что имел, и построил на улице Музыкантов пекарню. Захотел стать еще богаче. Снова давал деньги под векселя и в рост. Люди приходили, просили помощи, и он драл с них три шкуры.

Одинокий, как филин, жил он в комнате над пекарней; спал плохо, боясь, что его ограбят. Прослышав про куцаридских воров, договорился с полицейским, чтоб тот сторожил его по ночам. Бика снабжал хлебом всю окраину, железнодорожников, и все они от него зависели.

Держал он при себе верного раба, некоего Мьелу, здоровенного верзилу, который мог поднять на спине груженую телегу. Мьелу был, как собака, предан хозяину, берег каждую его копейку, был готов за него пойти в огонь и в воду. Платил ему Бика мало, сущую чепуху, но кормил и давал приют.

Летом Мьелу спал на чердаке двухэтажного дома на рваных половиках, а зимой — в пекарне, вповалку с рабочими, под печкой — все равно ведь ее топили, чтобы выпекать хлеб. Хлеба он мог есть сколько угодно, через день получал борщ, по воскресеньям — мясо, в остальные дни кормился чем бог пошлет.

Но Мьелу не жаловался. Нищий деревенский парень, он был рад, что есть где приклонить голову. Зимой доставал из сарая хозяйские сани, чинил их, смазывал полозья и развозил булки по городу. Летом тоже ездить было неплохо. Ухабистые дороги ему были нипочем. А сидеть на козлах, погонять лошадь, запряженную в повозку, полную хлеба, — нравилось. Однако ранней весной в распутицу приходилось и помучиться. Господин Бика прятал сани и вытаскивал железные дрожки со старыми рессорами. Сам тщательно красил фургон, а маляра заставлял большими буквами выписать на нем имя хозяина, смазывал дегтем оси и кричал на возчика:

— Ты готов, лежебока? Иди грузи хлеб!

Мьелу выводил из конюшни сытую кобылу — у господина Бики была маленькая коренастая лошадка, — похлопывал ее по теплому животу, налаживал упряжь и украшал лентами, ведь что ни говори, а весна наступила. Весной у Мьелу бывало много работы, приходилось недосыпать.

Возвратившись в четыре часа и отчитавшись перед хозяином, он мыл фургон, очищал от грязи рессоры, тер скребницей кобылу, подметал конюшню и делал еще много другой работы; уставал так, что хоть ложись да помирай! Но Мьелу привык. В пять утра он выезжал с фургоном, полным хлеба, за ворота пекарни. Хозяин пересчитывал рогалики и пышки по два лея за штуку. В задней части фургона укладывали триста буханок серого хлеба, на самом дне лежали с одной стороны белые булки, с другой — калачи. Продавай-поспевай!

Мьелу поплевывал на ладони, хлопал кнутом, и кобылка резво пускалась в путь по мостовой Гривицы. Торговая улица была еще погружена в темноту. Фургон подскакивал на ухабах. В некоторых домах зажигался свет. Еще пахло снегом, но мороз уже слабел. За мостом Мьелу сворачивал в сторону Цэкалии, ехал мимо кирпичного завода, по скверным дорогам Гранта. На рассвете бывал у Чертова колодца, где когда-то убили женщину. За день объезжал подряд все улицы. Слезал с козел и кричал у каждых ворот:

— Хле-еб!..

На этой окраине он продавал сто буханок серого. Часам к восьми поворачивал обратно и гнал на Гривицу. После девяти дороги развозило, и было бы уже трудно проехать. Мьелу оставлял и железнодорожникам сто буханок, потом ехал с последней сотней на Куцариду. К булочкам и рогаликам не прикасался. Они предназначались господам, жившим за Тарапанами. Туда он попадал к одиннадцати — половине двенадцатого, когда барыньки продирали глаза; они спали долго — еще бы, голубая кровь, им нельзя подыматься ни свет ни заря.

Летом и зимой бывало легче. Кобылка тянула исправно, одно удовольствие было подпрыгивать на козлах, посвистывать, щелкать кнутом. Но начинались дожди, и дорога портилась. Как ни легок фургон, он утопал в грязи Гривицы.

Мьелу подталкивал фургон сзади, подымал за оси. Помогали ему и жители окраины — в плохую погоду они ждали Мьелу у колонки, что рядом с трактиром. Запах свежего хлеба проникал в открытые окна, щекотал ноздри. Детишки бросали свои игры, стреляли из рогаток по фургону, пугая лошадь и крича:

— Хлеб привезли! Хлеб привезли!

На Куцариде Мьелу продавал и несколько плетеных булок, которые держал наготове в ящике под козлами: две трактирщику, две попу и несколько пышек гадалке Марине.

Когда он вынимал их из ящика, бедняки отходили в сторонку и жадно глядели издали. Ене беззубый, сын Спиридона, самый настырный, просил у Лины:

— Тетенька, дай кусочек булки!

Он держал в руке горбушку серого хлеба, только что купленного отцом. Лина огрызалась:

— Пусть тебе мать покупает, — и уходила в дом, прикрывая булки передником.

Ене беззубый смотрел на свой еще теплый кусок. И этот хлеб хорош! Правда, кисловатый, но все равно хлеб! Он растерянно улыбался стоящей вокруг детворе и грустно шутил:

— Ничего, ребята, отец сказал мне: «На том свете мы будем есть белый хлеб, а богатеи будут глядеть на нас и пускать слюнки!»

Заводил свой волчок, подхлестывал его кнутиком, а сам жевал сырой мякиш, который комом застревал в горле.

Мьелу жалел ребятишек, даром бы дал им плюшку, но ведь они все на счету у хозяина!

Он возвращался через Тарапаны с пустым фургоном, когда солнце стояло в зените. Фургон тарахтел по скверной дороге. Слуга господина Бики останавливался в тени под акацией, привязывал вожжи к гвоздю, вбитому в козлы, слезал, вытирая пот со лба, и усаживался на тротуар. Вынимал из сумки деньги, пересчитывал их. Доставал из-за толстого пояса, которым был туго подпоясан, карандаш и клочок бумаги. Прямо на земле, в пыли, раскладывал деньги, сортируя их на бумажные и металлические. Если дул ветер, то бумажки он придавливал камнем. Мелочь складывал горкой, монетка к монетке, чтоб ни одна не закатилась.

Кончив считать, открывал дверцу фургона и мелом отмечал на ней должников. Каждая буханка — палочка! Должники были из куцаридской бедноты, которая расплачивалась раз в две недели. Покончив и с этим, подводил черту и складывал цифры. Поплевывал на ладони, снова пересчитывал монеты по два лея, чтоб не было ошибки. Хо-ро-шо-о! Оставалась и ему кое-какая мелочишка. Он завязывал ее в грязную тряпицу и прятал за пояс. Это были его деньги, хозяина они не касались. Что хозяйское, то хозяину, что сверх, то ему, Мьелу. По совести!

Довольный тем, что счет вышел правильный, он широко крестился, трепал лошадку по гриве и лез на козлы. Он чувствовал себя спокойно и уверенно под мягким солнцем и ясным небом.

Не ушел бы Мьелу от господина Бики, как говорится, ни за что на свете, но однажды в понедельник, по окончании масленицы, произошло нечто такое, после чего не грех махнуть рукой и вообще на весь белый свет.

Проезжая по Гривице, Мьелу слышал не раз, что на склоне ямы Оату продаются участки. И вот подумал он, что хорошо было бы и ему купить клочок земли, построить со временем свою хатенку. Не заблудилось же на век его счастье! Не будет же он служить у господина Бики всю жизнь!

Сказано — сделано. И стал Мьелу копить. Сегодня монетку, завтра две, и собралась небольшая сумма. Как-то утром он зашел в примарию, чтобы узнать цену на участки. Цена была невелика, но скопленных денег не хватало, и какой-то ретивый чиновник, видя, что Мьелу глуповат, сказал ему, что если, мол, он не поторопится, то все распродадут, а соседние участки куда дороже!

Мьелу считал, пересчитывал, и выходило, что ему нужно еще ни много ни мало пятьсот лей. Откуда взять, у кого попросить? Беда, да и только! Не пойти ли к хозяину, которому он служит верой и правдой? Хоть господин Бика и жадный, но сумма-то не такая уж большая. Не откажет же он своему верному слуге! Хозяину прекрасно известно, что Мьелу — человек честный и обязательно вернет деньги. Только плохо он знал своего хозяина!

В первый понедельник после масленицы встал Мьелу рано утром в хорошем настроении. Вышел во двор к колонке, снял рубаху, подставил шею под струю воды, умыл лицо, хлебнул глоток, чтоб утолить жажду, и крикнул рабочим:

— Доброе утро, хозяин проснулся?

— Сейчас спустится и подсчитает твои буханки да булки.

Кто-то с улыбкой спросил:

— Как спалось?

— Не помню, заснул — как провалился.

За поясом он держал все свои деньги. Если хозяин даст недостающую сумму, он пойдет прямо в примарию и уплатит за участок. Этот день станет самым счастливым в его жизни.

Ожидая, пока господин Бика спустится вниз, Мьелу успел вывести из конюшни кобылу, полить из шланга оси фургона и смазать их. Услышав шум шагов на лестнице, он шагнул вперед:

— Здравствуйте, хозяин!

— Здравствуй, — неприязненно ответил Бика. Он вышел в штанах и ночной рубахе. Сквозь расстегнутый ворот виднелась его волосатая грудь.

Хозяин рано тушил фонари, чтоб зря не расходовать керосин. Ветер гнал пыль по каменным плитам двора. Вверху, в окнах квартирантов, зажегся свет. Лошадь била копытом. Лицо пощипывал легкий весенний морозец, а у Мьелу все нутро будто сковало. Он подошел к хозяину и сказал вполголоса:

— Господин Бика, я хочу попросить вас об одном одолжении…

Хозяин с изумлением обернулся и посмотрел на него еще сонными, слипающимися глазами.

— Ну, что тебе?

— Да что может быть…

— Говори же, балбес!

Мьелу набрался храбрости:

— Господин Бика, у меня к вам большая просьба…

— Ну?

— Господин Бика, я скопил денег на покупку участка возле ямы, чтоб был и у меня свой клочок земли…

— Ну? — нетерпеливо перебил хозяин.

— И мне не хватает…

— А я при чем?

Ответ прозвучал резко. У хозяина спросонья был сиплый голос, но слуге показалось, что он рассердился.

— Господин Бика, — сердце у Мьелу сжалось и стало меньше блохи, — мне нужно еще пятьсот лей. Взаймы. Это немного, но у меня не хватает, а очень нужно…

Хозяин повернулся к нему спиной. Но Мьелу не отставал:

— Господин Бика…

— Что ты ко мне пристал?

— А у кого же спросить? Вы мой хозяин, вы даете мне кусок хлеба…

— Даю, конечно, даю, — задумчиво ответил Бика. — И если я даю хлеб, ты думаешь, я обязан тебе построить дом?

Он снова отвернулся. Слуга продолжал уговаривать:

— Господин Бика, пятьсот лей — это не так уж много…

Хозяин удивленно поднял брови. Как будто не верил своим ушам.

— Слушай, ты! Нужны деньги — копи!

— Не могу — ждать никак нельзя. Мне сказал один человек из примарии, что надо покупать сейчас. Потом будет дороже.

Бика был неумолим.

— Я, Мьелу, даю деньги под проценты, у тебя же брать не могу. Ты понимаешь, я ростовщик, это все знают. Без процентов я денег не даю, иначе мое дело лопнет. Кроме того, сегодня понедельник, а кто дает деньги в понедельник, тому не везет всю неделю! Ты что, разорить меня хочешь? Пошли лучше пересчитаем хлеб, уже поздно…

Сам не зная как, влез Мьелу на козлы. Стегнул раз-другой кобылу, и она помчалась так, что искры засверкали из-под копыт. Мьелу не пил с самого рождества, но теперь он остановился у первой же корчмы, где были открыты ставни. Трактирщик поливал пол из резинового шланга.

Мьелу поздоровался и потребовал стакан цуйки. Потом еще один и еще… Выпил подряд пять стаканов. Голова разбухла, как кобылье брюхо. Перед глазами все поплыло. Сидя на козлах, он разговаривал вслух:

— За это я служил тебе столько времени, господин Бика? За это отдавал тебе все деньги, не притронулся к тому, что твое?.. И как ты мне отплатил? А? Не можешь дать взаймы каких-нибудь пятьсот лей… Что для тебя пятьсот лей, господин Бика? Чепуха! Ты не даешь денег в понедельник, боишься, что не повезет? А тебе когда-нибудь не везет, а? Ну-ка, спрошу я, сколько тысяч у тебя под подушкой? И откуда они у тебя, господин Бика, откуда? Это мой труд и труд многих дураков, которые служат тебе честно и отдают денежки до последнего грошика…

Лошадь затрусила на Куцариду. Мьелу сильно развезло, и опомнился он только при въезде на окраину. Народ толпился у заведения Стере.

Мьелу ждали с самого утра. Бабы смотрели в сторону Гривицы, детишки — в сторону Филантропийской окраины.

— Что стряслось, где этот лопоухий? — спросила Маргиола.

— Что? Запил с понедельника! — пояснила Аглая.

Тинка прикрыла ей рот ладонью.

— Неправда! Мьелу не пьет! Разве вы не знаете его? Он ездит, как по расписанию. Видать, с ним что-то случилось…

В ожидании фургона бабы собрались вместе и чесали языки. В стороне от них стояла группа мужчин. Детишки играли на площадке у корчмы. Старшие пошли в школу, а эта мелюзга принесла свои волчки, кнутики — и затеяли веселую возню.

У Ене был самый красивый волчок во всей округе, отец сделал его в Гривицких мастерских на токарном станке. Величиной с хорошую луковицу, кончик острый, если не остановишь, крутится день и ночь. Мальчонка лишь направлял его кнутиком и гордо озирался. Глядел Петря и брат его Беге, смотрели во все глаза дочки Кирики. Ене покрасил волчок разными красками, и он отливал всеми цветами радуги. В середине был красный кружок, который то увеличивался, то уменьшался в зависимости от того, вертелся волчок быстро или медленно.

Перед корчмой трактирщик зацементировал небольшую площадку. С мая выносил туда металлические складные столы, расставлял их, вытирал тряпкой. Потом подтягивал штаны из чертовой кожи, совал тряпку за пояс и ждал гостей. Детишек прогоняли, боясь, чтобы они чего-нибудь не попортили.

В тот понедельник на площадке было ветрено. Несколько посетителей пили внутри, в заведении, и не выглядывали на улицу. Время шло к полудню. Женщины свернули шеи, поглядывая на дорогу. Бабка Маргиола устала, присела на корточки, вся съежилась, положив руки на колени. Она крепко повязала платок вокруг шеи, а подол длинной юбки зажала между колен, чтоб не раздувал ветер. Аглая плела свои небылицы: накануне она была у кумовьев, варили халву, выпили по стаканчику вина. Было что рассказать…

Уморившись, она вынула из кармана высушенную апельсиновую корку. Приятный запах защекотал ноздри ребятишек. Ене даже забыл про свой волчок. Как бы ему хотелось погрызть такую корочку!

Мужчины грелись на солнце, вышли без пальто, чтоб «прогнать» зиму. Они радовались набухшим почкам, ясному и прозрачному небу. Кому-то даже показалось, что прилетели ласточки. Но нет!.. Это были всего-навсего жирные куцаридские воробьи. Когда они всей стаей садились на землю, можно было подумать, что лежит груда камней.

Наконец появился Мьелу. Дети по привычке встретили его криками:

— Хлеб привезли! Хлеб привезли!

Вышли из трактира и подвыпившие посетители — подышать свежим воздухом.

Увидев, что его встречает так много народу, Мьелу понял, что сильно опоздал. Он вспомнил, как его обидел хозяин, и залился горючими слезами. Бабка Маргиола глядела на него, как на мощи святого Спиридона.

— Да что с тобой, сынок, что случилось?

Мьелу сотрясался от рыданий.

— Ох, господи милостивый!

Немного успокоившись, он пришел в себя, открыл дверцы фургона с хлебом и закричал:

— Берите, люди добрые! Берите весь этот хлеб, я раздаю его даром. Сегодня я раздаю милостыню, люди добрые! Да берите же, не смотрите на меня так!..

И стал совать хлеб тем, кто стоял поближе.

Женщины застыли ошеломленные, прижимая руки ко рту. Лишь Ене сразу полез на дно фургона за белыми булками, на которые он так зарился. Взял одну. Мьелу ничего не сказал. Взял вторую. Мьелу сунул ему в руку еще и третью. Тогда подошли и другие дети.

— Дяденька, и нам дашь?

— Конечно, вы же слышали, сегодня бедняк раздает милостыню!

Скоро ящик под сиденьем опустел.

Ели булки чахоточные дочки Кирики и не переставали удивляться. Белый хлеб? Такого вкусного они никогда и не пробовали. Он словно таял во рту. Петря подбирал крошки, сыпавшиеся с румяной корки, и отправлял их в рот, чтобы ничего не пропадало от подаренных ему ароматных рогаликов. Беге встал подальше; набив булками карманы, он боялся, как бы жадный брат их не отобрал.

Опомнились и бабы. Бабка Маргиола громко сказала:

— Наверно, у него умерла мать, пошли, сестрицы, возьмем. Если это милостыня, пусть милостыней и будет!

Бабка Кирица словно прилипла к задку фургона. Мьелу раздавал хлеб направо и налево.

— Нате, люди добрые!

Каменщики лишь смотрели. Им было неудобно. Возчик звал их:

— Подходите, братцы, подходите и берите!

Бабка Маргиола, подходившая дважды, несла полный подол. Она прикрывала широким передником три тяжелых хлеба, пряча их от посторонних глаз. И твердила Аглае:

— За помин души его матери! Царствие ей небесное!

В дверях трактира появился Стере. Он молча смотрел на происходящее. Что это напало на Мьелу? А тот закончил раздачу и, счастливый, отряхнул руки. Народ разошелся. Трактирщик подозвал Мьелу к себе:

— Послушай, ты знаешь, сколько стоит полный фургон хлеба?

— Знаю.

— Кто же за него заплатит?

— Я.

Трактирщик не поверил.

— Чем же?

— Вот тут у меня деньги.

И достал свой кошель. Хмель прошел, но в горле у него пекло. Он направился в трактир и громко сказал:

— Пейте что хотите, братцы, сегодня я плачу!

Удивился Кирика, удивился Илья, но не отказались.

На улице стоял забытый фургон, пустой, с распахнутой дверцей. Туда залетали воробьи клевать крошки, оставшиеся от розданной милостыни.

Поздно, около полуночи, Мьелу с трудом взгромоздили на козлы. Он был пьян в стельку и глупо улыбался. Ему не надо было погонять кобылу, она сама знала дорогу.

Он пришел в себя только на шумной улице Музыкантов. Рабочие пекарни не ложились спать. Стояли у ворот и поджидали его. Он пел и щелкал кнутом. Поднял всю пыль во дворе господина Бики. Пока рабочие пытались растолковать Мьелу, что хозяин ищет его через полицию, Бика уже вышел, остановил фургон и закричал на Мьелу:

— Деньги, негодяй! Где деньги?

Слуга захохотал как безумный:

— Испугались, господин Бика? Перетрусили, да? Думали, я сбегу с вашими денежками?.. Не нужны они мне, грязные ваши деньги!

И швырнул ему в лицо смятые бумажки.

Хозяин подобрал двадцатки и пятерки, с таким трудом скопленные слугой, потребовал еще и, получив все, что полагалось, проворчал:

— Можешь идти, куда хочешь, мне пьяницы не нужны! — Потом подозвал одного из рабочих. — С завтрашнего дня ты, Флорикэ, поедешь развозить хлеб, понял?

Наступило молчание. Все смотрели в лицо хозяину, совсем зеленое при слабом свете фонаря.

Мьелу сразу протрезвел. Это как же так, с завтрашнего дня он не будет развозить хлеб?

— Господин Бика, господин Бика, — бросился он за хозяином.

— Кончено! — закричал тот. — Будет, как я сказал. Мне пьяницы не нужны!

Слуга посмотрел на окружающих. Все молчали.

— Нельзя так, господин Бика!

Хозяин ушел в дом. И не оглянулся.

Через месяц один из пекарей встретил Мьелу возле трактира Стере. Мьелу совсем опустился. Взгляд у него был блуждающий, и он сам не ведал, что говорил. С той поры, как Бика выгнал его со двора, Мьелу жил на милостыню, которую ему подавали женщины. Работал ночным сторожем, но все пропивал. Остаток накопленных денег он спустил за неделю. Его было не узнать. Выпив несколько рюмок, Мьелу начинал петь церковные песни и нести околесицу. Стере выставлял его из корчмы.

У Мьелу было добродушное лицо, как бывает у святых угодников, намалеванных богомазами. Он никогда не сердился. Неверной походкой добирался до ямы Оату, где когда-то хотел приобрести участок, и останавливался у склона, засунув руки в карманы рваных штанов. Мусорщики уже знали его привычку. В свободное время они любили с ним беседовать.

— Как поживает твой враг, Мьелу?

Дурачок сначала смеялся, но затем, словно вспомнив что-то, мрачнел и сердито грозил:

— На том свете, господин Бика, я превращусь в кошку, а ты, мой заклятый враг, — в мышь, и я буду мучить тебя так, как ты мучил меня!

Люди собирались, слушали и удивлялись, что слуга говорит как по-писаному.

— Вы не смейтесь! — набрасывался на них Мьелу.

Никто не смеялся, кто мог смеяться? Но ему так казалось.

— Вы не смейтесь, ибо господь хороших людей превращает в ветер. Если ты птица, охотник подстрелит тебя, если лягушка, тебя проглотит змея, а ветер, э-ге-ге! Ему ни холодно, ни жарко, он летит свободно, никто не может остановить его… Я стану и ветром и кошкой. А мой враг — лягушкой и мышью, и я буду мучить его, как он мучил меня…

Мусорщики отворачивались, чтобы дурачок не видел, как у них на глаза навертывались слезы…