Капуя, богатая, веселая и изнеженная столица Кампании, провинции самой плодородной, самой цветущей и самой красивой во всей Италии, в период, к которому относятся описываемые нами события, значительно утратила свои прежние великолепие, могущество и богатство, которое делало ее до похода Ганнибала в Италию соперницей Карфагена и Рима.

Основанный, вероятно, осками, приблизительно за два века до основания Рима, на живописных берегах Вольтурна, этот город, возможно, был назван по имени реки Вольтурном. Через три столетия он стал столицей дедекархии, то есть союза двенадцати городов, основанных в стране, которая была завоевана у осков, авзониев и аурумов этрусками, народом образованным и культурным. Они взрастили первые всходы италийской цивилизации значительно раньше, чем в стране распространилась греческая цивилизация. Спустя три века, а именно в 332 году от основания Рима, этруски, изнеженные и расслабленные роскошной природой и климатом этой местности, а также и своими распущенными нравами, подверглись нападению суровых горцев из Самниума, которые заняли всю территорию, сделались хозяевами покоренных ими тирренских городов и, вероятно, переименовали Вольтурн в Капую, по имени одного из наиболее доблестных своих вождей.

Сто лет спустя непрерывные войны между самнитами, хозяевами Кампании, уже, в свою очередь, обессилевшими, и дикими пастухами с соседних Апеннинских гор привлекли в эту местность победоносных римских орлов, завоевавших к этому времени большую часть Италии; призванные в качестве союзников жителями Кампании, римляне прочно осели в этой очаровательной стране, которая, сохраняя бледную тень муниципальных свобод и номинальной независимости, стала тоже римской провинцией, а Капуя, куда стекалось очень много римских горожан и патрицианских семейств наслаждаться дарами здешней мягкой зимы, в короткое время сделалась многолюдным, пышным и богатым городом.

Когда Ганнибал одержал над римлянами победы у Требии и Тразименского озера и нанес им окончательное поражение при Каннах, Капуя перешла на сторону победителя, сделавшего из этого очаровательного города базу для всех своих последующих военных операций. Но очень скоро Ганнибал был побежден, и вместе с его судьбой закатилась и звезда Капуи, снова попавшей под власть римлян, которые частью перебили жителей, частью изгнали, частью продали в рабство, а город заселили колонистами из окрестностей – горцами и землепашцами. При исключительно тяжелых обстоятельствах, в которых находился Рим в этот период, эти колонисты оставались ему верными и держали его сторону.

С того времени прошло уже сто тридцать восемь лет. Могучие усилия Суллы и колонии легионеров, созданные им вокруг Капуи, вернули этому городу до некоторой степени былое благосостояние. Имея до ста тысяч жителей, опоясанная чрезвычайно крепкими стенами, шести миль в окружности, полная прекраснейших улиц, великолепных храмов, богатых базилик, грандиозных портиков, дворцов, терм и амфитеатров, Капуя своим внешним видом не только соперничала с Римом, но и превосходила его. Ее прелесть увеличивали еще небо, сияющее над нею вечной улыбкой, и чудный мягкий климат. В этом отношении природа не была так щедра для семи холмов, на которых высился великолепный Вечный город Ромула.

Итак, 20 февраля 680 года от основания Рима, в час, когда солнце, сплошь закутанное массой облаков, розовых, белоснежных, ярко-красных, переливавшихся фосфорическим светом, медленно заходило за вершины холмов, спускавшихся за Литернумом к морю, в Капуе наблюдалось большое движение. Жители собирались кучками, прохожие, идя в разных направлениях, сталкивались друг с другом; наступал вечер, когда рабочие заканчивают свою работу, многие лавки закрываются, одни идут из дому, другие возвращаются домой и когда дневное движение и работа должны смениться ночным покоем и отдыхом.

Граждане всех возрастов и званий, толпившиеся вдоль широкой великолепной Албанской улицы, которая простиралась от Флувиальских до Беневентских ворот и делила город почти пополам, на мгновение останавливались в изумлении, смотря на отряд из десяти всадников с декурионом[84] во главе, мчавшийся во весь опор со стороны Аппиевой дороги; лошади были покрыты грязью и пылью, из ноздрей шел пар, удила были сплошь покрыты пеной – все показывало, что они скакали, пожирая пространство, и везли какое-то важное поручение.

– Клянусь скипетром Юпитера Тифатинского! – сказал один гражданин, древний старик, своему спутнику, мальчику-слуге. – такую скачку я видел только много лет назад, когда гонцы доставили известие о победе, одержанной Суллой здесь, в окрестностях храма Дианы Тифатинской, над консулом Л. Норбаном, сторонником Мария.

– А что за новости везут эти всадники? – спросил мальчик.

– По-видимому, они из Рима, – сказал один кузнец, снимая кожаный фартук, какие обыкновенно носили люди его профессии.

– Должно быть, что-то важное?

– Или какая-нибудь опасность?

– Возможно, открыты наши планы? – сказал вполголоса, страшно побледнев, один молодой гладиатор своему товарищу.

Тем временем декурион со своими десятью всадниками, измученными и утомленными от продолжительной езды, проехав значительную часть Албанской улицы, свернул на Сеплазскую, тоже очень красивую улицу, на которой находилось очень много лавок торговцев мазями и благовониями; владельцы этих лавок вели обширнейшую торговлю парфюмерным товаром со всей Италией и в особенности с Римом: они снабжали своими товарами тамошних матрон. В средней части этой улицы находился дом префекта Меция Либеона, который управлял городом от имени римлян.

Здесь всадники остановились, и декурион, соскочив с лошади, вошел в портик и потребовал, чтобы его немедленно допустили к префекту, которому, по его словам, он должен передать очень важные письма от римского Сената.

Между тем вокруг всадников собрались любопытные: одни дивились, в какое жалкое состояние привела людей и лошадей бешеная скачка, другие судачили насчет причин прибытия этого вооруженного отряда и обстоятельств, вынудивших их так спешить, третьи, наконец, старались завязать беседу с кем-либо из солдат, которым было совсем не до разговоров, чтобы разузнать что-либо о причинах их приезда.

Но все попытки и догадки праздных капуанцев не привели ни к чему; из скудных и отрывистых слов, которые им удалось вытянуть у солдат, они могли только узнать, что отряд прибыл из Рима: факт, усиливавший любопытство толпы, но нисколько не разъяснявший загадки. В это время несколько рабов спешно вышли из дома префекта и бегом направились и в ту и в другую сторону по Сеплазской улице.

– Ого! – воскликнул один. – Дело, как видно, серьезное.

– Да в чем же оно?

– Да кто ж его знает?

– Однако слуги префекта бегут, как олени, преследуемые борзыми в рощах на Тифатском холме!..

– Значит, дело серьезное!

– Ясно. Но куда же несутся слуги?

– Чтобы узнать это, – воскликнул продавец мазей, толстый, жирный, с красным лицом, который вышел из своей лавки по соседству и, страстно желая узнать что-либо, пробрался в первые ряды, – я охотно отдал бы десять банок моих лучших румян!

– Ты прав, Кальмиз, – заметил один гражданин, – ты прав: происходит, очевидно, что-то чрезвычайно серьезное. Так досадно, что нам невозможно ничего узнать.

– Думаешь, нам угрожает опасность?

– А как же иначе? Разве Сенат послал бы из-за пустяков отряд всадников с приказом мчаться во весь опор, загоняя в пути столько бедных лошадей?

– Клянусь крыльями Ириды, вестницы богов! Что я там вижу?

– Где? Где?

– Да вон, на углу Албанской улицы…

– Да помогут нам вышние боги! – воскликнул, бледнея, торговец мазями. – Ведь это военный трибун!

– Да, конечно!.. Это он… Тит Сервилиан…

– Смотрите, как он быстро шагает с рабом префекта позади!

– Что это значит?..

– Да защитит нас Диана!

В то время как военный трибун Тит Сервилиан входил в дом префекта и на Сеплазской улице народа скоплялось все больше, а по всей Капуе быстро распространялась сильная тревога, вдоль акведука, доставлявшего воду с соседних холмов в город, тянувшегося на довольно большом протяжении вдоль городской стены, двигались, тяжело дыша, запыхавшиеся, очень бледные, сплошь покрытые грязью и пылью, два человека огромного роста, крепкого телосложения, в которых по их одежде и оружию можно было узнать гладиаторов.

Это были Спартак и Эномай, которые, отправившись из Рима во весь карьер ночью с 15-го на 16-е число этого же месяца и меняя лошадей на каждой почтовой станции, быстро доехали до Суэсса-Помеции; но здесь их нагнал декурион, который с десятью солдатами мчался в Капую предупредить префекта о готовящемся восстании. Поэтому оба гладиатора должны были не только отказаться от возможности обмена лошадей, но даже были вынуждены по временам оставлять Аппиеву дорогу и ехать по боковым.

Тем не менее им удалось купить двух свежих лошадей в доме одного колона, и с нечеловеческими усилиями воли и отвагой они поскакали по проселочным дорогам. То блуждая, то наверстывая время скачкой напрямик, через поле, там, где Аппиева дорога образовывала углы и колена, удлинявшие путь римских солдат, они успели попасть на дорогу, ведущую из Ателлы в Капую.

Но когда они думали, что уже достигли цели, когда они надеялись, что перегнали уже на час гонцов Сената, что для них означало победу и решающий успех, внезапно в шести милях от скал, из которых вытекает Кланий, приблизительно в семи милях от Капуи, лошадь, на которой ехал Спартак, задыхаясь и совершенно обессилев, упала навзничь, увлекая с собою седока; при этом неожиданном падении он попытался поддержать бедное животное, охватив левой рукой его шею, но, падая, лошадь опрокинулась так неудачно, что вывихнула руку рудиария.

Испытывая жестокую боль, Спартак, однако, ничем не обнаружил ее, и только легкое подергивание бледного лица могло бы открыть внимательному наблюдателю, как он страдал. Физическая боль для этого железного человека была ничем в сравнении с его душевными муками. Это непредвиденное несчастье привело его в отчаяние: он надеялся добраться до школы Лентула Батиата почти на полчаса раньше своих врагов, а прибудет после них и, мало того, будет присутствовать при окончательном разрушении того здания, которое он воздвиг из ничего неустанным и усердным пятилетним трудом.

Вскочив на ноги, Спартак, даже не подумав о своей вывихнутой руке, испустил вздох, гораздо больше похожий на рев смертельно раненного льва, и воскликнул мрачным и отчаянным голосом:

– Ах, клянусь Эребом!.. Все кончено!..

Тем временем Эномай соскочил с коня, подошел к Спартаку и, ощупывая его тело с целью убедиться, что ничего серьезного с ним не произошло, сказал:

– Что ты говоришь?.. Как это все может быть кончено, пока у нас руки свободны от цепей и мечи у нас в руках?

Спартак погрузился на некоторое время в молчание, затем, устремив взор на лошадь Эномая, сказал:

– Семь миль… Нам оставалось проехать только семь миль, а мы – да будут прокляты враждебные нам боги! – должны отказаться от всякой надежды прибыть вовремя!.. Если бы твой конь мог нас довезти вперед еще на три или четыре мили, то остальные мы бы прошли пешком; ведь мы выиграли у наших врагов не один только час, если учесть, что им понадобится по меньшей мере еще час после прибытия гонцов, чтобы принять меры для разрушения наших планов.

– Соображение твое правильно, – заметил германец, и, похлопывая свою лошадь, он спросил: – Но сможет ли это бедное животное везти нас двоих, да еще рысью, хотя бы только две мили?..

Осмотр несчастной лошади убедил их в ее совершенной непригодности. Она задыхалась. От нее шел пар. Бока ее судорожно поднимались и опускались. Было ясно, что и эта лошадь кончила бы тем же, чем и первая, и что пытаться заставить ее везти их дальше значило рисковать сломать не только руку, но ногу и даже голову; поэтому после короткого совещания они решили бросить лошадь и пешком спешить в Капую.

Лошадь, на которой ехал Спартак, задыхаясь и совершенно обессилев, упала навзничь, увлекая с собою седока…

С каким настроением, с какой лихорадочной тревогой, с каким пылом эти два изнуренных, ослабевших, почти ничего не евших несколько дней человека должны были проделать путь, отделявший их от Капуи, рассказать нелегко. Они шли молчаливые, нахмуренные, с бледными лицами, изнуренные, покрытые потом, но с такой скоростью, что меньше чем в полтора часа оказались у ворот города.

Здесь они ненадолго остановились – перевести дыхание и несколько успокоиться, чтобы не привлечь излишнего внимания со стороны стражи при воротах, которая могла – и этого Спартак больше всего боялся – получить уже приказ наблюдать за входившими в город и арестовывать подозрительных по виду и поведению людей.

Они снова пустились в путь. Чтобы их пропустили в Капую, Спартак и Эномай старались, насколько могли, производить впечатление безобидных людей и своей походкой придать себе вид несчастных, изнуренных оборванцев. Между тем у обоих лихорадочно билось сердце, они дрожали и чувствовали, как со лба катятся капли холодного пота – следствие невыразимой тревоги, приводившей в расстройство их душевные силы.

В момент входа под арку ворот Спартак уже предвидел тот случай, что дальше их не пропустят. Тогда – схватить в один миг меч в руки, напасть на стражу с такой стремительностью и силой, чтобы в несколько минут перебить или рассеять ее, а потом броситься в гладиаторскую школу – вот каков был в крайнем случае план Спартака. В успехе его рудиарий нисколько не сомневался, зная, чего стоят он и Эномай и что двенадцать легионеров, большей частью старики и инвалиды, не смогут оказать сильного сопротивления их стремительным и страшным ударам.

Однако это отчаянное средство было последним, к которому фракиец желал бы прибегнуть, и при приближении к воротам его неукротимое сердце, никогда не трепетавшее – хотя за немногие годы он тридцать раз был на волосок от смерти, – это мужественное сердце, которое оставалось спокойным пред лицом самых серьезных и страшных опасностей, – это благороднейшее сердце билось теперь с такой силой, что он опасался, как бы оно не разорвалось.

Двое стражей спали, растянувшись на двух деревянных скамьях, трое были заняты игрой в кости: они сидели на корточках на мраморных ступеньках, которые вели к земляной насыпи у городской стены, – и двое остальных, из которых один сидел развалясь на небольшой скамейке, а другой стоял, зевали и болтали друг с другом, очевидно высмеивая прохожих и путников, входивших в город и выходивших оттуда.

Какой-то бедной старухе-крестьянке, которая шла немного впереди гладиаторов, неся несколько небольших головок мягкого сыру, уложенных в маленькие круглые корзинки из ивовых прутьев, один из легионеров сказал иронически:

– Рано ты идешь на рынок, старая колдунья!..

– Пусть боги вас охраняют! – смиренно ответила старушка, продолжая свой путь.

– Посмотри-ка на нее и скажи, – воскликнул насмешливо другой легионер, – разве она не похожа на Атропос, самую старую и самую страшную из трех парок!.. А ее лицо не кажется ли тебе похожим на папирус, скоробившийся от жара огня?..

– Я не взял бы в рот ее свежего сыра, даже если бы она в придачу дала мне двадцать сестерций!

– К Эребу проклятую зловещую старуху! – воскликнул один из играющих, с бешенством бросая на ступеньку деревянную кружку, из которой кости покатились на землю. – Проклятая!.. Вот уже третий раз я вижу одни и те же цифры!.. Проклятая собака!

В этот момент Спартак и Эномай, с трепетом в сердце, с мертвенными лицами, стараясь казаться ниже ростом, переступили ворота, и один из легионеров сказал:

– А вот и почетный конвой парки!..

– Эх, клянусь Юпитером Статором, эти двое грязных и худых бродяг-гладиаторов как будто вышли из Стикса!

– Чтоб звери вас пожрали, проклятая мертвечина! – воскликнул проигрывавший в кости легионер, встряхивая игральную кружку, чтобы снова попытать счастья.

Спартак и Эномай молча и смиренно продвигались вперед и уже прошли первую арку ворот, внутри выемки которой была подвешена кверху посредством специальных цепей спускная решетка, пересекли проход, где помещалась лестница, ведущая к земляной насыпи и в помещения, назначенные для кордегардии, и уже готовились войти под вторую арку, в которой, собственно, и находились ворота, как вдруг со стороны города навстречу им появился центурион в сопровождении тридцати легионеров в полном вооружении – в шлемах, в латах, со щитами, копьями, мечами и дротиками. Центурион, шедший впереди и тоже в полном вооружении, словно собрался в бой, держал в руке жезл – знак своего звания. Войдя под арку ворот, он закричал так, как кричат при военной команде:

– К оружию!

При звуках этого голоса сторожевые легионеры поспешно вскочили. Между ними произошли некоторый беспорядок и смятение, но тотчас же все с быстротой, какой от них нельзя было ожидать, выстроились по-военному в боевой фронт.

У Спартака и Эномая, задержанных по знаку центуриона, сжались от отчаяния сердца, они отступили назад на несколько шагов и обменялись быстрым взглядом, благодаря чему рудиарий успел удержать правую руку германца, уже схватившегося за рукоятку меча.

– Разве так несут охрану, негодяи? – строго спросил центурион. Глубокая тишина наступила в проходе ворот. – Так стерегут, лентяи?

И с этими словами он ударил жезлом одного из спавших на скамьях легионеров, который поднялся медленнее, чем его товарищ, и опоздал занять место в строю.

– А ты, – прибавил он, обращаясь к декану, который в сильном смущении стоял на своем боевом посту на левом фланге ряда, – а ты, Ливий, очень плохо исполняешь свои обязанности и следишь за дисциплиной, я лишаю тебя звания начальника этого поста, подчиняйся теперь Луцию Мединию, декану, командующему новым отрядом, который я сам привел для усиления охраны этих ворот. Гладиаторы, – добавил тут же центурион, – угрожают восстанием, которое, как удостоверяют гонцы Сената, может оказаться очень серьезным. Поэтому надо опустить решетку, запереть ворота, быть настороже, как во время войны, расставить часовых и действовать, как при большой опасности.

В то время как новый начальник поста Луций Мединий распределял в две шеренги своих двадцать четыре человека, центурион повернулся к Спартаку и Эномаю и спросил их, нахмурив брови:

– Вы гладиаторы?

– Гладиаторы, – твердым голосом ответил Спартак, с трудом скрывая тревогу и отчаяние.

– Из школы Лентула, конечно?

– Ты ошибаешься, доблестный Попилий, – возразил Спартак, глаза которого внезапно вспыхнули огнем, ибо его озарил проблеск надежды, – мы на службе у префекта Меция Либеона.

– Ты меня знаешь? – спросил центурион Спартака.

– Я видал тебя много раз в доме нашего господина.

– В самом деле, – сказал Попилий, вглядываясь в обоих гладиаторов. В наступившей уже темноте он мог разглядеть лишь их гигантские фигуры, но не мог различить их черты. – В самом деле, мне кажется…

– Мы два германца, специально назначенные на службу к благородной матроне Лелии Домиции, супруге Меция, носилки которой мы всегда сопровождаем.

Спартак за четыре года жизни в школе Лентула Батиата в Капуе, естественно, привлек к себе и зачислил в Союз угнетенных также немногих гладиаторов, принадлежавших патрицианским семьям города, и поэтому очень хорошо знал двух гладиаторов – германцев гигантского роста, которые были собственностью префекта Меция Либеона. В его доме фракиец без большого труда изучил распорядок и привычки. Поэтому легко было понять, с какой радостью он, пользуясь темнотой, ухватился за эту хитрость, которая открывала ему единственный оставшийся путь к спасению его рушащегося дела.

– Верно! – сказал центурион. – Ты говоришь правду!.. Теперь я вас узнаю…

– Даже… представь себе… я вспоминаю, что я тебя встретил, – заметил Спартак с невинным видом, – в полночь у входа в дом трибуна Тита Сервилиана, куда мы двое провожали Домицию на носилках. Да, эти таинственные ночные поездки нашей госпожи так часты, что…

– Молчи ты, ради твоих варварских богов, грязный кимвр! – воскликнул Попилий, которому пришлось далеко не по вкусу то, что в присутствии легионеров говорили в таком духе о далеко не безупречном и слишком известном поведении жены префекта.

И спустя мгновение, в течение которого оба гладиатора не могли удержаться от вздоха удовлетворения, центурион спросил Спартака:

– А откуда вы идете теперь?

Спартак на миг растерялся, но потом естественным тоном ответил:

– Из куманской виллы нашего господина, куда мы со вчерашнего дня провожали транспорт драгоценной утвари.

– Хорошо, – заметил Попилий после некоторого раздумья.

Помолчав минуту, центурион спросил гладиаторов:

– А вы ничего не знаете об этом восстании, задуманном в школе Лентула Батиата?

– А что ты хочешь, чтобы мы знали? – ответил Спартак тоном и с жестами простодушного человека, которому неприятно говорить о непонятных для него вещах. – Если бы задорные и буйные ученики Лентула решились на какое-либо сумасбродство, то они, конечно, не пришли бы говорить об этом с нами; ведь они завидуют нашему счастью. Нам очень хорошо у нашего превосходного господина.

Это было верно, и слова Спартака были настолько естественны, что они убедили центуриона. Однако спустя момент он добавил:

– Во всяком случае, если действительно сегодня вечером нам угрожает страшный мятеж – меня лично смешит восстание гладиаторов, – если все-таки это верно, то мой долг принять все зависящие от меня меры предосторожности. Поэтому я вам приказываю сдать мечи… Хотя добрейший Меций великолепно обращается с вами, много лучше, чем заслуживает такой сброд, как вы, все-таки вы – гладиаторы, подлые люди, способны на все… Подайте сюда ваши мечи!..

При этом приказе вспыльчивый и неосторожный Эномай едва не сделал напрасными все усилия Спартака и чуть не разрушил все безвозвратно.

Рука германца действительно яростно схватилась за обнаженный уже меч, когда Спартак, взявши его меч за лезвие правой рукой и в то же время не без душевной борьбы и сожаления извлекая из ножен свой собственный меч левой рукой, почтительно подал оба меча центуриону; при этом он, чтобы помешать Эномаю разразиться какой-либо бранью, поспешил сказать:

– Ты нехорошо делаешь, Попилий, сомневаясь в нас, и едва ли за твое недоверие префект, наш господин, будет тебе благодарен, если он узнает об этом; во всяком случае, вот тебе наши мечи и позволь нам вернуться в дом Меция.

– В том, что я сделал, презренный гладиатор, я отдам отчет твоему господину, а теперь убирайтесь отсюда!

Спартак сжал правую руку дрожавшего от ярости Эномая и, поклонившись центуриону, вошел в город вместе с германцем, идя торопливыми шагами, но так, чтобы не возбудить подозрения.

По мере того как оба гладиатора, едва дыша от волнения, причиненного им многочисленными опасностями, от которых они чудом избавились, продвигались по Албанской улице, они замечали необычайное движение, шум, беготню и оживление, царившее в городе, и все больше убеждались, что план их уже провалился, что, несмотря на все усилия, они слишком поздно попадут в школу гладиаторов.

Однако, едва отойдя от ворот на выстрел из лука, они повернули влево, на широкую и красивую улицу, на которой было много роскошных дворцов, и, пустившись по ней стремглав, очень скоро достигли ее конца, а затем, повернув направо, попали на более тихую улицу. Отсюда, через запутанную сеть переулков, которые по мере дальнейшего продвижения гладиаторов становились все грязнее, мрачнее и у́же, они, все время бегом, достигли наконец места, где была школа Лентула Батиата.

Это заведение находилось в одном из наиболее отдаленных кварталов города, у самой городской стены, как раз в середине упомянутого лабиринта переулков, дома которых были заселены женщинами легкого поведения, посетительницами многочисленных кабаков и трактиров этого района, обычных мест свидания десяти тысяч гладиаторов Лентула.

Эта гладиаторская школа, вначале имевшая несколько сотен учеников, постепенно расширялась, неожиданно сделав ее собственника очень богатым человеком. Она состояла из многочисленных строений, мало отличавшихся друг от друга внешним видом и планировкой помещений. Все эти группы строений, имея одинаковое назначение, были одинаково разделены на четыре части обширными внутренними дворами, в центре которых гладиаторы упражнялись, когда не было дождя; в дождливую погоду занимались гимнастикой и фехтованием в специально для этого приспособленных залах.

В четырех частях каждого строения, расположенных в виде отдельных флигелей вокруг двора, как в нижнем, так и в верхнем этаже в длиннейшие коридоры выходил бесконечный ряд маленьких комнат, каждая из которых едва могла вмещать одного человека, и внутри этих клетушек на ложах из сухих листьев или соломы спали гладиаторы.

В каждом строении, кроме зала для фехтования, имелась большая зала, отведенная под склад гладиаторского оружия. В этих залах, запиравшихся железными решетками и прочными массивными дверями из дуба, ключи от которых держал при себе владелец, он же директор школы, хранились щиты, мечи, ножи и трезубцы – словом, всякое оружие, которым ланиста должен был снабжать своих гладиаторов, когда они шли в амфитеатры.

При этих больших залах, каждая из которых обслуживала триста пятьдесят – четыреста гладиаторов, состояло в качестве сторожей, кроме рудиария или ланисты, выбираемого Лентулом вне школы или из среды самих гладиаторов, еще несколько старых солдат, назначаемых на эту должность префектом, а для черной работы – определенное число доверенных рабов Лентула Батиата.

Восемнадцать или двадцать домов школы, построенные без всякой заботы о красоте, соединялись друг с другом узкими дорожками и тропинками, которые когда-то составляли часть города, но после попытки к восстанию, происшедшей за двадцать восемь лет до описываемой нами эпохи по инициативе одного римского всадника, Веция, или Минуция, как он себя называл, они по приказанию римских властей и Сената были заключены в кольцо стен. Таким образом, эта школа, состоявшая из стольких отдельных строений и заключенная в ограде высотой в одних местах в двадцать восемь, а в других в тридцать футов, могла называться, да и действительно была крепостью внутри большого города; все улочки, которые вели из Капуи к школе, были как бы предместьем города гладиаторов, и мирные граждане обходили и избегали их, словно мест, зараженных чумой.

В этот вечер, 20 февраля, гладиаторы остались – вещь странная и необычная – почти все в помещениях школы: одни – в фехтовальных залах, упражняясь в нападении и защите на деревянных мечах, единственном и безвредном оружии, пользование которым им было дозволено; другие – во дворах, собравшись там и сям в большие отряды, занятые либо гимнастическими упражнениями, либо распевая варварские загадочные песни, слов которых их сторожа не понимали; иные группами прогуливались по тропинкам, соединявшим разные строения школы; иные, наконец, толпились в коридорах или же располагались спать в своих клетушках.

Сколько эти несчастные, привыкшие терпеть и скрывать, ни старались показать себя рассеянными и равнодушными, тем не менее всякому, кто внимательно следил бы за их движениями и лицами, легко было понять, что все они находятся во власти тревоги, надежды и боязни перед каким-то серьезным и чрезвычайным событием.

– Разве сегодня гладиаторы не выйдут на прогулку? – спросил один сторож, старый легионер Суллы, кривой на один глаз и лишенный левой руки, другого легионера, лицо которого было сплошь покрыто рубцами.

– А кто же их знает? По-видимому, против обыкновения сегодня они собираются провести вечер внутри школы.

– Это будет очень скучный вечер для их отвратительных любовниц, которые будут напрасно их ждать в соседних кабаках и трактирах, ежедневном месте их оргий и кутежей; сегодня гостями их будут покой и молчание.

– Клянусь могуществом Корнелия Суллы, это в самом деле странно!

– Настолько странно, что – сказать тебе по секрету – я этим несколько озабочен.

– Как? Ты боишься восстания?

– Но… как сказать… собственно говоря, восстание… если говорить о восстании, я не верю в его возможность… Но какая-нибудь смута… Кто знает?.. Ропот… И сказать тебе по правде, я не только боюсь этого, но и жду.

– Ах, клянусь фуриями ада, у меня руки зудят! И если…

Но здесь легионер остановился и сделал знак своему товарищу замолчать, так как за спиной последнего появился директор и владелец школы Лентул Батиат.

Лентул Батиат был молод – ему только что минуло тридцать лет. Он был высок ростом, худощав, бледен; глаза у него были небольшие, черные, злые и дикие в одно время, и от всего лица веяло чем-то суровым и жестоким. Он был сыном Лентула Батиата, ланисты, основавшего эту школу, который по милости судьбы и обстоятельств за тридцать лет поднял ее от сборища в несколько сот гладиаторов до первой по значению во всей Италии школы гладиаторов, стяжав на торговле человеческим мясом и кровью огромное богатство.

После смерти отца сын остался владельцем школы и, не довольствуясь наследованными богатствами, решил их удвоить, продолжая почетное дело, которое так счастливо вел его отец.

При приближении Лентула оба легионера почтительно поклонились ему, и он, приветствовав их, спросил:

– Не знает ли кто-нибудь из вас, по какой причине гладиаторы против обыкновения почти все остались внутри школы в этот час, когда обычно школа пустует?

– Но… не знаю… – пробормотал один из легионеров.

– Мы сами удивлены не менее тебя, – ответил с большей откровенностью другой.

– Что же, однако, происходит? – спросил, нахмурив брови, с мрачным и свирепым выражением на лице Батиат. – Не затевается ли что-нибудь?

Спрошенные ничего не ответили; но ответ торговцу гладиаторами принес один его раб; бледный от ужаса, он шел впереди вольноотпущенника префекта, который тоже со взволнованным лицом явился к Лентулу от своего господина предупредить его об опасности, угрожавшей не только школе, но городу и республике. Префект советовал Лентулу тщательно охранять и защищать до последней возможности от всякого нападения склады оружия, закрыть все ворота школы и обещал прислать не позже чем через полчаса трибуна Тита Сервилиана с двумя когортами и со значительным отрядом городской милиции.

При этом известии, переданном отпущенником Меция Либеона дрожащим от страха голосом, Лентул Батиат сперва онемел, изумленный и как бы уничтоженный, как человек, пораженный молнией; он не двигался, ничего не говорил, словно впал в беспамятство, и кто знает, как долго он оставался бы в этом состоянии, если бы окружающие не привели его в себя, побуждая принять энергичные меры против грозящей опасности.

Придя в себя, Лентул приказал немедленно вооружиться двумстам пятидесяти легионерам и двумстам пятидесяти рабам, приставленным к обслуживанию школ, причем они должны были стараться не дать гладиаторам догадаться ни о чем; затем все поспешили к Фортунатским воротам, служившим для сообщения школы с городом с той стороны, где находился храм Фортуны Кампанской. Здесь Лентул решил отдать дальнейшие распоряжения.

Тем временем он сам, все еще очень бледный и растерянный, побежал вооружаться и в числе первых достиг Фортунатских ворот. По мере того как прибывали слуги и легионеры, он разбивал их на отряды по двадцать и тридцать человек, поручая командование над ними одному из наиболее мужественных среди этих ветеранов, и отсылал их на охрану разных складов оружия и ворот, ведущих в школу.

Между тем как Лентул принимал эти меры предосторожности, с смятением в голове и с трепетом в сердце, так как никто лучше его не знал этих десяти тысяч гладиаторов и никто лучше его не мог понять, на что они способны и насколько поэтому велика и страшна опасность, прибыл трибун Тит Сервилиан, молодой человек двадцати восьми лет, крепкого телосложения, относившийся с презрением к опасности, но чересчур самонадеянный и слишком опрометчивый; во главе одной из двух когорт, находившихся в его распоряжении в Капуе для удовлетворения всех нужд префекта, он направился к школе.

– Итак? – спросил, подойдя, Сервилиан.

– Ах! – сказал Лентул с глубоким вздохом удовлетворения. – Да защитит тебя Юпитер и да поможет тебе Марс!.. Добро пожаловать!

– Расскажи, расскажи мне, что там делалось до сих пор!.. Где бунтовщики?

– До настоящего момента не было никакого движения, никакого признака мятежа.

– Что ты успел сделать? Какие распоряжения дал?

Лентул вкратце сообщил трибуну данные им распоряжения и целиком положился на его мудрость, заявив, что он готов слепо повиноваться его приказам.

Тит Сервилиан, немного подумав над тем, что нужно делать, усилил каждый из отрядов, посланных раньше Лентулом для охраны оружия и ворот, двадцатью своими легионерами и приказал закрыть все ворота, кроме Фортунатских, где остался сам с главными силами, доходившими до двухсот шестидесяти легионеров, готовый оказать помощь там, где в ней будет большая нужда.

Пока исполнялись эти распоряжения и все более темнело, сильное волнение быстро распространилось среди гладиаторов, которые собирались огромными, все растущими толпами во дворах и громко все сразу говорили между собой.

– Запирают склады оружия!..

– Значит, нас предали!..

– Все известно!..

– Мы пропали!..

– Если бы по крайней мере был здесь Спартак!..

– Ни он, ни Эномай не прибыли: их распяли в Риме!..

– Не везет нам!..

– Проклятие неправедным богам!..

– Запирают ворота!..

– А у нас нет оружия!..

– Оружия!.. Оружия!..

– Кто даст нам оружие?..

В короткое время возгласы этих десяти тысяч голосов, ревущих, ругающихся, проклинающих, выросли подобно грому и стали страшными, как гул моря в бурю, и только благодаря совместным усилиям тех, кого Спартак в своем благоразумном разделении десяти тысяч своих товарищей по несчастью на легионы и когорты назначил трибунами и центурионами, то есть начальниками, гладиаторы начали успокаиваться и возвращаться, согласно данным им приказам, каждый в свою когорту. Таким образом, когда мрак окутал землю, на этих двадцати огромных дворах, где только что царили беспорядок, крики и отчаяние, теперь господствовали совершенный покой и глубокая тишина.

На каждом из дворов собралась когорта гладиаторов, которые, тесно построившись за недостатком места в колонну на шестнадцать рядов в глубину и на тридцать два ряда в ширину, стояли молча и с трепетом ожидали решения; его должны были вынести трибуны и центурионы, собравшиеся в это время на совещание в одной из фехтовальных зал для спасения святого дела, с которым все были связаны торжественной клятвой.

Все это происходило как раз в тот момент, когда Спартак и Эномай, добравшись после стольких усилий и опасностей до школы Лентула, остановились, увидев невдалеке от себя пики, копья, мечи и шлемы, сверкавшие в темноте при свете смоляного факела, зажженного неопытными легионерами для облегчения обхода этого лабиринта дорожек и переулков.

– Это легионеры! – сказал вполголоса Эномай Спартаку.

– Да, – ответил тот, чувствуя, что сердце у него разрывается при этом зрелище.

– Значит, слишком поздно… Школа окружена… Что нам делать?

– Подожди!

И Спартак, напрягая слух, чтобы уловить, если это было возможно, малейший отдаленный голос или шум, следил расширенными глазами, с лихорадочной тревогой в душе за движением факела, который все удалялся вглубь улиц с востока на запад и скоро совсем исчез из виду.

Тогда Спартак сказал Эномаю:

– Стой и молчи.

С величайшей осторожностью он двинулся по улице, на которой они находились, к тому месту, где раньше прошли римские легионеры. Сделав шесть или семь шагов, фракиец остановился; прислушавшись, он услышал тихий шепот и поднес правую руку к глазам. Обостряя таким образом зрение и напрягая все свои силы, он спустя мгновение мог различить темную массу, двигавшуюся в конце этой улицы. Тогда он отдышался, осторожно вернулся на прежнее место и, взяв Эномая за руку, спустился по этой улочке. Затем он повернул налево и, сделав десять шагов по этой новой тропинке, остановился, торопливо вполголоса говоря своему товарищу:

– Они только что начали окружать школу; теперь они размещают отряды солдат на каждом перекрестке; мы лучше знаем эти запутанные тропинки и достигнем минут на десять раньше их той стены, которая огораживает школу со стороны города. В этом месте стена старая и не выше двадцати восьми футов, оттуда мы проберемся в школу.

Таким образом, со спокойствием и мужеством, превосходящими даже величайшую храбрость, этот необыкновенный человек, отчаянно борясь против враждебной судьбы, находил в любую минуту, благодаря своей проницательности и энергии, новые силы для поддержки своего дела, грозящего погибнуть.

Действительно, все произошло так, как он предвидел, и скоро он и Эномай, быстро скользя по темным запутанным дорожкам, достигли стены школы в намеченном месте. Здесь Эномай с ловкостью, превышающей намного ту, которую можно было предполагать при его гигантской фигуре, начал карабкаться на стену, пользуясь выступами и острыми концами камней старой, обвалившейся стены, совершенно лишенной штукатурки. Очень скоро он добрался до верха стены и начал спускаться по другой стороне, что было труднее подъема.

Спартак, как только германец начал скрываться из его глаз, схватился правой рукой за острый конец выступавшего из стены камня и начал подыматься по этой неудобной лестнице. Когда он, забыв о вывихе левой руки, пустил и ее в дело, сильный крик вырвался из его уст от нестерпимой боли, и несчастный упал навзничь на землю.

– Что случилось, Спартак? – спросил приглушенным голосом с другой стороны стены Эномай, который уже спрыгнул на землю внутрь школы.

– Ничего… – ответил рудиарий, и, поднявшись, он с величайшим усилием воли, не обращая внимания на страдания, причиняемые сильно распухшей рукой, снова начал с ловкостью серны взбираться на стену. – Ничего… Моя рука…

– Ах, клянусь всеми змеями ада! – воскликнул, с трудом заглушая свой голос, Эномай. – Обожди меня, я снова поднимусь на верх стены, чтобы помочь тебе.

И с этими словами он действительно собрался подняться, как услышал голос Спартака, повторявшего:

– Ничего… Ничего… Не двигайся… Я мигом доберусь к тебе… без всякой помощи…

При последних словах его мужественная, геркулесовская фигура действительно показалась на верху стены, а через некоторое время Эномай увидел, как фракиец быстро спускался с камня на камень, с расщелины на расщелину, точно по лестнице, и наконец спрыгнул на землю.

Эномай поспешно направился к Спартаку и хотел осведомиться о состоянии его руки, но остановился, пораженный видом рудиария, посиневшее лицо которого и остекленевшие, широко раскрытые глаза делали его похожим скорее на привидение, чем на человека.

– Спартак!.. Спартак!.. – вполголоса окликнул его германец. И грубое лицо этого дикаря осветилось таким выражением нежности, на которое его никак нельзя было считать способным. – Спартак… ты слишком страдаешь… больше, чем может вынести человек… Спартак… ты упадешь в обморок… Садись сюда.

С этими словами Эномай любовно сжал фракийца в объятиях и затем усадил на большой камень, прислонив спиной к стене.

Спартак действительно был в изнеможении, вызванном, помимо всех других страданий, физических и моральных, терзавших его в течение пяти последних дней, жестокой болью поврежденной руки. Его лицо стало похоже на лицо трупа, на нем выступили капли пота, в то время как лоб оставался холодным, как мрамор; бледные губы судорожно подергивались, и едва слышные стоны вырывались по временам из-за крепко стиснутых и скрипевших зубов. Едва Эномай прислонил его к стене, как Спартак склонил голову на плечо и застыл.

Он казался мертвым.

Суровый германец, превратившийся случайно в любящую сестру милосердия, не зная, что предпринять, растерянно смотрел на своего друга, но наконец, по-видимому, решился. С нежностью, которой трудно было ожидать от такого человека, Эномай взял левую руку Спартака за кисть и, тихонько приподняв ее, откинул рукав туники. Он увидел, как сильно вздулась и опухла рука, и подумал, что в данный момент было бы полезно перевязать ее.

Он тотчас же перешел к делу: опустил руку фракийца и начал отрывать край своего плаща орехового цвета.

Но толчок от падения руки на землю причинил Спартаку сильнейшую боль; он застонал, встрепенулся, медленно открыл глаза и мало-помалу пришел в себя.

Боль сперва лишила его чувств, она же теперь вернула их ему.

Едва придя в сознание, он осмотрелся кругом, собрал свои мысли и, поднявшись на ноги, порывисто воскликнул громким и насмешливым голосом:

– Клянусь Юпитером Олимпийским, Спартак превратился в жалкую бабу! Наших братьев убивают, наше дело окончательно гибнет, а я падаю в обморок! Трус!

Мужественная, геркулесовская фигура действительно показалась на верху стены, а через некоторое время Эномай увидел, как фракиец быстро спускался с камня на камень, с расщелины на расщелину, точно по лестнице…

С трудом Эномай мог его убедить в том, что все кругом спокойно, что они пришли вовремя, чтобы вооружить гладиаторов, что его обморок длился только две минуты и что состояние его руки очень тяжелое.

И, говоря это, германец крепко перевязал руку Спартака, затем, обвязав более длинный конец повязки вокруг шеи, придал руке горизонтальное положение на уровне груди и сказал:

– Теперь ты будешь страдать меньше. Спартаку достаточно одной правой руки, чтобы быть непобедимым.

– Лишь бы нам удалось достать мечи! – ответил фракиец, быстро направляясь к ближайшему дому.

Они быстро добрались до него. Передняя зала оказалась пустой, и, пройдя ее, они вошли во двор.

Там молча стояли, собравшись в когорты, пятьсот гладиаторов, которые сразу узнали подошедших к ним Спартака и Эномая. Неожиданное появление их вызвало крики радости и надежды.

– Тише! – закричал сильным голосом Спартак.

– Тише! – повторил Эномай.

– Молчите и стойте в боевом порядке, теперь не время для пустых криков, – прибавил рудиарий.

И как только снова настала глубокая тишина, он спросил:

– Где трибуны, центурионы, начальники?

– В соседнем здании Авроры совещаются, что делать дальше, – ответил один из деканов, выходя из рядов, – так как школа окружена римскими когортами и склады оружия охраняются многочисленными отрядами легионеров.

– Я знаю, – ответил Спартак и, обращаясь к Эномаю, добавил: – Идем в школу Авроры.

Затем, обращаясь к пятистам гладиаторам, собравшимся здесь во дворе, громко сказал:

– Ради всех богов неба и ада, я приказываю вам соблюдать порядок и тишину.

Выйдя из Старой школы (так называлось здание, в котором он задержался на эти несколько минут), он направился к другому зданию, носившему название школы Авроры, и, оставляя слева школу Геркулеса, в сопровождении Эномая быстро дошел до фехтовальной залы указанной школы, где около двухсот главарей гладиаторов – трибунов, центурионов и членов верховного штаба Союза угнетенных – обсуждали при свете немногих факелов план, который следовало принять в этот опасный момент.

– Спартак! – воскликнуло тридцать голосов при появлении посреди залы рудиария, бледного и изуродованного.

– Спартак! – повторили все остальные с изумлением и радостью.

– Мы погибли! – сказал гладиатор, председательствовавший на собрании.

– Нет, – сказал Спартак, – если мы захватим хоть один склад оружия.

– Но как мы сможем это сделать?

– Мы безоружны!

– И скоро римские когорты нападут на нас!

– И устроят бойню!

– Есть у нас факелы? – спросил Спартак.

– У нас имеется их триста пятьдесят или четыреста.

– Вот наше оружие! – воскликнул Спартак, глаза которого вспыхнули радостью.

И спустя момент он добавил:

– Среди всех десяти тысяч гладиаторов, собранных в этой школе, вы, несомненно, самые смелые и мужественные, и то, что ваши товарищи по несчастью при выборе себе начальников не возражали против вас, вы должны сегодня вечером доказать своей отвагой и львиным мужеством. Готовы ли вы на все?

– На все готовы! – ответили решительно, как один человек, двести гладиаторов.

– Готовы ли также сражаться безоружными против вооруженных и быть перерезанными, как овцы?

– Готовы на все! – повторили с величайшим энтузиазмом несчастные.

– Тогда скорее!.. Соберите все факелы… Удвоим… утроим их число, если это возможно, зажжем их и вооружимся ими. Бросившись на стражу ближайшего склада оружия, обратим ее в бегство, затем подожжем дверь склада и получим столько оружия, сколько нам нужно для победы. Нет, клянусь священными богами Олимпа, не все потеряно, пока еще есть вера в дело, не все потеряно, пока еще есть мужество! Напротив, победа обеспечена, если мы будем тверды в решении победить или умереть!

На бледном лице рудиария, казалось, сиял в этот момент луч сверхъестественного света, так сверкали его глаза и таким одухотворенным был его красивый облик. И вера, и энтузиазм, пылавшие в нем, обессиленном, изнеможенном и слабом, быстро передались, подобно электрическому току, в сердца двухсот гладиаторов, собравшихся в этой комнате. Мигом все они бросились в одну из комнаток, где по предусмотрительным советам Спартака не только в этой школе Авроры, но и в остальных семи трибуны сложили факелы из пакли, пропитанной смолой и салом, или пучки смолистых дощечек, соединенных в трубки и наполненных воспламеняющимся материалом, или факелы из скрученных веревок, смазанных смолой и воском, зажгли их и, яростно размахивая ими, как мечами, с этим жалким оружием приготовились ради общего спасения встретить все опасности.

В это время центурион Попилий, усилив все сторожевые посты у ворот города, привел к школе гладиаторов триста с лишком легионеров и вместе с ними поступил под команду трибуна Тита Сервилиана. Одновременно подошли к Фортунатским воротам около семисот солдат городской милиции Капуи, приведенные их центурионами под непосредственным начальством префекта Меция Либеона.

Последний был человек пятидесяти лет, высокого роста, очень толстый, со свежим, румяным лицом, на котором с первого взгляда можно было прочесть любовь к миру, к покою, к эпикурейским наслаждениям за чашей и обедом.

Уже много лет руководя префектурой Капуи, он широко пользовался удобствами, доставляемыми этим высоким и завидным постом, а заботы в это спокойное время были очень невелики. Поэтому грозовая туча, внезапно нависшая над городом, захватила его неподготовленным, поразила его как человека, пробужденного от приятного сна, и несчастный чиновник стал в тупик, растерявшись и запутавшись, как цыпленок в куче пакли.

Однако при всей нерешительности и боязни, которыми он был охвачен, серьезность положения, страх перед наказанием, энергичные настояния честолюбивой и решительной Домиции, его жены, и, наконец, советы отважного трибуна Сервилиана взяли верх, и Меций, даже не понимая хорошо, что происходит, не предвидя последствий отдаваемых им приказаний, решился наконец кое-что предпринять, издать несколько приказов и сделать некоторые распоряжения.

Но вполне законным, хотя и непредвиденным последствием этих распоряжений было то, что спешно собравшиеся и вооружившиеся, как могли лучше, около семисот наиболее смелых солдат городской милиции принялись сразу кричать, что они желают, чтобы на бой их повел сам префект, являвшийся самым высшим начальством в городе, и что только ему они доверяют.

Вследствие этого несчастный Меций, бывший уже вне себя от страха и считавший себя в безопасности только у себя дома, оказался вынужденным подвергнуться всем гибельным последствиям, которые могло повлечь за собой его прямое и непосредственное участие в событиях.

Сначала бедняга отказывался удовлетворить просьбу милиции со всей энергией, диктуемой ему страхом: он приводил резоны, извинялся, подыскивал предлоги, говорил, что он – человек тоги, а не меча, отвыкший с самых ранних лет от употребления оружия и других военных предметов, уверял, что его присутствие необходимо в доме префектуры, для того чтобы все предусмотреть, обо всем позаботиться и распорядиться; однако под давлением капуанских сенаторов, криков милиции и упреков жены несчастный должен был покориться и надеть шлем, латы, пояс с мечом, но не как начальник, который во главе войска идет сразиться с неприятелем, а как жертва, влекомая на заклание, вышел из дому и во главе капуанской милиции двинулся в поход по направлению к гладиаторской школе.

Едва капуанские солдаты пришли к Фортунатским воротам, трибун Сервилиан в сопровождении Попилия, Лентула Батиата и другого центуриона, Гая Элпидия Солония, двинулся навстречу префекту и сказал, что необходимо устроить совещание и обсудить как можно скорее, что делать.

– Да… совещание, совещание… мало сказать – держать совет… нужно затем увидеть, все ли знают… все ли могут… – сказал, сильно запутавшись, Меций, трудность положения которого увеличивалась еще тем, что он желал скрыть от других овладевший им страх. – Потому что… в конце концов… – продолжал он после минуты размышления, желая этим уверить, что он думал о чем-то. – Я знаю все законы республики и при случае умею также владеть мечом… и если для родины понадобится… когда ей понадобилось бы… могу отдать свою жизнь… но руководить милицией… так… неожиданно… не зная даже, против кого… как… где… потому что в общем… наконец… если бы дело было против известного врага… в открытом поле… я знал бы, что делать… что я умел бы делать… но…

И его путаное красноречие здесь иссякло, и как он ни искал, почесывая сперва ухо, потом нос, других слов, чтобы закончить свою речь, так ничего и не придумал; и вопреки правилу грамматики этим словом «но» бедный префект кончил, поставив точку своей запутанной речи.

Трибун Сервилиан улыбнулся; он хорошо знал характер префекта и понимал его затруднение. Для того чтобы выручить префекта и в то же время сделать все, что он сам наметил, трибун сказал:

– Я думаю, что можно принять только один план для ликвидации заговора этого сброда: стеречь и защищать залы, где хранится оружие, запереть ворота школы и охранять их, чтобы помешать бегству гладиаторов, загородить все улицы и выходы в город. Обо всем этом я уже позаботился.

– И ты отлично сделал, доблестный Сервилиан, позаботившись об этом, – сказал с важным видом префект, очень довольный тем, что трибун своей предусмотрительностью избавил его от хлопот давать распоряжения и от ответственности за них.

– Теперь, – добавил Сервилиан, – у меня остается около ста пятидесяти легионеров, которых я, соединив их с храбрыми милиционерами города, мог бы решительно повести против бунтовщиков, заставить их разойтись, рассеяться и вернуться в их клетки.

– Очень хорошо, превосходно задумано! Это как раз то, что я хотел предложить! – воскликнул Меций Либеон, которому казалось невероятным, что Сервилиан возьмет на себя руководство военной операцией.

– Что касается тебя, мудрый Либеон, то так как ты в рвении к исполнению твоего долга желаешь принять прямое участие в действиях…

– О… когда ты здесь… храбрый и опытный в сражениях, хочешь, чтобы я претендовал… о нет… никогда не будет, чтобы я…

– Так как ты этого желаешь, – продолжал, прерывая префекта, трибун, – ты можешь остаться с сотней этих капуанских солдат у ворот Геркулеса, отстоящих отсюда на два выстрела из лука, чтобы охранять вместе с поставленными уже там легионерами выход…

– Но… ты понимаешь, что… в конечном счете я человек тоги… но тем не менее… но если ты думаешь, что…

– А, я понимаю тебя: ты желал бы принять участие в схватке с этой чернью, к которой мы, может быть, будем вынуждены… но все же охрана этих ворот является важным делом, и поэтому я прошу тебя принять на себя это задание.

И вполголоса быстро проговорил почти на ухо Либеону:

– Ты не подвергнешься никакой опасности.

Затем продолжал громко:

– Впрочем, если ты думаешь распорядиться иначе…

– Но нет… нет… А тебе не кажется? – сказал, несколько осмелев, Меций Либеон. – Ну так иди разогнать бунтовщиков, иди, храбрый юноша, я же пойду с сотней воинов к указанному мне посту, и если те попытаются выйти оттуда… если они придут атаковать меня… если… вы увидите… они увидят… им плохо придется… хотя… в конце концов я человек тоги… да… но я еще помню свои военные подвиги… и горе этим несчастным… если…

И так, бормоча и храбрясь, он пожал руку Сервилиану и в сопровождении центуриона и отряда капуанских солдат, поступивших в его распоряжение, направился к доверенному ему посту, скорбя в глубине души о печальном положении, в которое его поставили безумные бредни этих десяти тысяч мятежников, и страстно тоскуя о блаженном покое прежних дней.

Тем временем гладиаторы, колеблясь между надеждой и отчаянием, все еще оставались во дворах, в ожидании приказаний начальников, которые, вооружившись факелами, готовились к наступлению и овладению во что бы то ни стало складом оружия в школе Геркулеса; вход в эту залу охранялся пятьюдесятью легионерами и рабами, решившимися защищать эту дверь от мятежников ценою жизни.

Но в ту минуту, когда Спартак, Эномай и их товарищи готовы были ворваться в коридор, который вел к зале с оружием, звук труб нарушил тишину ночи и печально пронесся по дворам, где собрались несчастные гладиаторы.

– Тише! – воскликнул Спартак, останавливая движением правой руки, вооруженной смоляным факелом, своих товарищей и приготовившись слушать.

Действительно, вслед за звуками труб раздался голос общественного глашатая, который от имени римского Сената требовал, чтобы бунтовщики разошлись и возвратились в свои камеры, предупреждая, что в случае неповиновения после второго трубного сигнала они будут разогнаны военной силой республики.

Страшное волнение, сильный и продолжительный рев последовали за объявлением глашатая, которое, как будто умноженное эхом соседних гор, уныло и последовательно повторялось другими глашатаями у входа во все дворы, где находились гладиаторы.

Спартак постоял один миг в нерешительности, собираясь с мыслями, с мрачным и страшным лицом, с глазами, опущенными в землю, как человек, советующийся сам с собой. Наконец он обратился к своим товарищам и сказал достаточно громко, чтобы быть услышанным ими:

– Если атака, которую мы теперь предпримем, чтобы войти в соседнюю залу с оружием, удастся, то хранящихся там мечей хватит для того, чтобы завладеть остальными складами школы, и мы победим. Если же атака не удастся, нам останется один лишь выход для того, чтобы наше дело свободы не погибло окончательно. Старшие центурионы из обоих легионов должны отсюда уйти и вернуться к нашим товарищам, и если через четверть часа они не услышат звуков нашего гимна свободы, пусть предложат всем молча разойтись и вернуться в камеры: это будет знаком, что мы не смогли захватить оружие. Мы же в этом случае свалим на землю и подожжем калитку, находящуюся на расстоянии половины выстрела из лука от ворот Геркулеса, и, добравшись до трактира Ганимеда, вооружимся там чем можно, преодолеем все препятствия, какие встретятся, и в количестве ста, шестидесяти, тридцати – словом, все, сколько из нас останется в живых, разобьем лагерь на горе Везувий, подняв там знамя свободы. Туда по самым коротким дорогам, безоружные или вооруженные, группами или поодиночке, пусть соберутся все наши братья; оттуда начнется война угнетенных против угнетателей.

И после очень короткой паузы, видя, что два старших центуриона не решались оставить место, где в тот момент была наибольшая опасность, он сказал:

– Армодий, Клувиан, именем верховного штаба приказываю вам идти!

Оба молодых человека наклонили голову и скрепя сердце удалились в разные стороны.

Тогда Спартак, повернувшись к следовавшим за ним, сказал:

– А теперь… вперед!

И вместе с Эномаем, войдя первым в коридор, где находилась зала с оружием, с быстротой молнии бросился на легионеров, начальник которых, однорукий и одноглазый ветеран, стоял в ожидании атаки и кричал:

– Вперед!.. Ну, вперед!.. Гнусные гладиаторы!.. Впер…

Но он не смог кончить, так как Спартак, протянув во всю длину руку, вооруженную пылающим толстым и длинным факелом, ударил его в рот.

Старый ветеран испустил страшный крик и отступил, в то время как солдаты тщетно старались поразить мечами Эномая и Спартака, которые, действуя с яростью отчаяния этим оружием нового вида, ставшим страшным в их руках, напирали на них и оттесняли от дверей, на страже которых они были поставлены.

В это время легионеры под предводительством трибуна Тита Сервилиана и капуанские милиционеры, разделенные на два отряда под начальством обоих центурионов, Попилия и Элпидия Солония, после того как трубы безрезультатно протрубили второй раз, двинулись одновременно на три двора и начали метать дротики на безоружных, столпившихся в кучи гладиаторов.

Это был ужасный момент. Гладиаторы, страшно крича и рыча и наполняя воздух проклятиями и воем, гонимые этим густым дождем копий, которые, падая в середину массы безоружных людей, падали не напрасно, но наносили раны и убивали, отступали к разным выходам из двора, крича в один голос:

– Оружия!.. Оружия!.. Оружия!..

Но дождь дротиков продолжал падать. Скоро отступление гладиаторов стало паническим, превратилось в бегство и в окончательное смятение.

Тогда началась давка у выходов, падение в проходах, толкотня в коридорах; гладиаторы укрывались в камерах, душили, топтали друг друга; послышались ругательства, дикие крики, просьбы и мольбы, стоны раненых и умирающих, и этими скорбными звуками наполнилась вся школа Лентула.

Избиение гладиаторов в первых трех дворах и их бегство имели непосредственным следствием расстройство и упадок духа в когортах, собравшихся на остальных дворах: ряды гладиаторов начали быстро редеть, приходить в расстройство и кончили полным развалом, так как эти люди, которые, будучи вооружены, могли бы сражаться, умереть до одного или одержать полную победу даже над двумя римскими легионами, а будучи обречены, безоружные, на бойню, избежать которой они не имели никакой возможности, – эти люди не могли и не хотели оставаться вместе даже четверть часа и в панике думали только о личном спасении.

Между тем Спартак и Эномай, подобно голодным тиграм, сражались рядом еще с двумя товарищами – теснота коридора не позволяла сражаться более чем четырем в ряд – и в короткое время успели прогнать от оспариваемой двери легионеров. Энергично преследуя их и сбрасывая друг на друга, они очень скоро оттеснили их в атриум, где набралось постепенно более сотни гладиаторов со своими факелами. Одних из легионеров они опрокидывали на землю, обезоруживали и убивали, а других, с обожженными лицами и ослепленных, обратили в бегство; а в это время гладиаторы, запрудившие коридор, сваливая факелы в кучу перед дверью оружейной залы, старались поджечь ее и таким образом открыть туда доступ.

Легионеры, убегавшие от бешеной атаки Спартака, с громкими воплями и криками от боли метались, потеряв голову, туда и сюда, и одни из них наталкивались на толпы преследуемых гладиаторов, которые увлекали их с собою, топтали и душили, а другие попадали в середину когорт Сервилиана, Попилия и Солония, которые шли сомкнутым строем, медленно преследуя – таков был полученный ими приказ – бегущих гладиаторов.

Трибун и центурион были, таким образом, предупреждены о новой опасности, угрожавшей им и могущей вырвать из их рук победу, так легко им доставшуюся. Поэтому Попилий поспешил к школе Геркулеса, бросился в коридор, где дверь оружейной залы уже начала пылать, и, увидев бесполезность применения мечей против факелов, которыми гладиаторы встречали легионеров, приказал задним рядам немедленно метать в неприятеля дротики. Это оружие и здесь в короткое время одержало полную победу над мужеством восставших.

И отряд Спартака отступил, но, так как здесь были самые храбрые и сильные гладиаторы, они отступали в полном порядке, кидая в римлян факелы, вынимая дротики из тел раненых и убитых, которых они уносили с собою. Отойдя вглубь коридора к атриуму и действуя этими дротиками как мечами, они яростно оспаривали у легионеров выход из этого коридора.

Тем временем Спартак, выйдя с Эномаем и с сотней гладиаторов из атриума во двор, увидал беспорядочное бегство гладиаторов и по крикам, возгласам и воплям понял, что внутри дворов все было потеряно и что оставался один лишь путь к спасению – прорваться вон из школы и искать убежища на Везувии.

Поэтому, вернувшись в атриум, он закричал громовым голосом, который был слышен среди рева и шума схватки:

– У кого есть меч, пусть здесь остается и защищает возможно дольше этот выход от легионеров!

Несколько гладиаторов, вооруженных отнятыми у сторожей оружейной залы мечами и копьями, стали живой изгородью у выхода, которым тщетно старался завладеть Попилий. Будучи ранен в лоб и в правую руку, он мужественно сражался в первом ряду.

– Следуйте за мной! – закричал Спартак, размахивая высоко в воздухе факелом и давая этим знак остальным гладиаторам.

Вместе с Эномаем он быстрыми шагами направился к стене, окружающей школу, и именно к тому месту, где узкая и невысокая дверь, запертая и загороженная уже много лет, должна была послужить для гладиаторов единственным путем к спасению.

Но для того чтобы сжечь ее, понадобилось бы по меньшей мере полчаса. Было очевидно, что победители, продвигаясь по всем дорожкам, не дали бы гладиаторам использовать все это время; с другой стороны, у гладиаторов не было секир и молотков, чтобы выломать дверь. Итак, что было делать? Как открыть себе возможно скорее этот проход?

Но в то время как все дрожали от тревоги и каждый про себя искал средства добиться цели, могучий Эномай взглянул на мраморную колонну, лежавшую недалеко отсюда, и закричал, обращаясь к товарищам:

– Выходите, самые сильные!

Моментально семь или восемь наиболее высоких и сильных гладиаторов вышли вперед и стали перед Эномаем, который, быстро оглядев их глазами опытного человека, обратился к одному плотному и высокому самниту, почти такому же гиганту, как он сам. Нагнувшись над колонной и подложив руки под один ее конец, он сказал:

– Ну а теперь посмотрим, насколько ты силен: бери эту колонну за другой конец.

Все поняли намерение Эномая и стали широким кругом перед дверью, возле которой германец и самнит, без труда подняв и перенеся колонну, остановились и, немного раскачав в одном направлении эту огромную глыбу, кинули ее со всей силы в дверь, затрещавшую под этим страшным ударом.

Дважды должны были оба гладиатора повторить этот прием, и на третий раз дверь упала на землю, раздробленная на мелкие куски. Гладиаторы, погасив и бросив факелы, в молчании вышли через проход и, следуя за Спартаком, направились по узким и грязным улицам города в трактир Ганимеда.

Это была одна из харчевен низшего сорта, ближайшая к школе Лентула и чаще всего посещаемая гладиаторами, так как хозяином ее был рудиарий, большой друг Спартака, принимавший участие в заговоре, которому он оказывал всяческое содействие.

Этот трактир, над входом в который висела ужасная вывеска с изображением уродливого Ганимеда, наливавшего нектар, красный, как свернувшаяся кровь, в чашу не менее отвратительному Юпитеру, отстоял едва на выстрел из самострела от того места, где находились на посту легионеры и капуанские милиционеры под начальством толстого и мирно настроенного префекта Меция Либеона.

В глубоком молчании, осторожно продвигались Спартак и двести гладиаторов, идя один за другим. По данному вполголоса приказу первому ряду все остановились.

Фракиец, германец и еще семь или восемь гладиаторов вошли в трактир. Рудиарий, владелец его, находившийся в невыразимой тревоге за исход борьбы, о которой он догадывался по крикам и шуму, раздававшимся в течение более часа в школе, поспешно выбежал навстречу им и начал расспрашивать:

– Ну, как?.. Что нового?.. Как идет битва?..

Но Спартак решительно прервал эти расспросы, сказав:

– Вибиний, дай нам все оружие, какое у тебя есть, и дай нам все, что в руках отчаявшихся людей может сойти за оружие.

С этими словами он подбежал к печи и схватил огромный вертел, в то время как Эномай снял топор, висевший на стене. Собрав в охапку вертела, ножи и косы, он вышел из трактира распределять это оружие между товарищами. С него взяли пример и остальные, и, обыскав весь трактир, очень скоро оказались все вооруженными в том же роде, унося еще с собою три небольшие ручные лестницы, найденные тут же, и несколько веревок.

…Подняв и перенеся колонну, остановились и, немного раскачав в одном направлении эту огромную глыбу, кинули ее со всей силы в дверь…

Как только все вооружились, Спартак первый, а за ним и все остальные двинулись в полном молчании к улице, охраняемой римскими солдатами. Часовые охраны едва успели поднять тревогу, как гладиаторы с яростью диких зверей бросились на римлян, нанося отчаянные удары, валили на землю, ранили и убивали с необыкновенной быстротой и силой.

Это сражение длилось несколько минут, и отчаянный натиск гладиаторов быстро привел к разгрому малочисленных легионеров и капуанской милиции.

Квинт Волузий, молодой центурион милиции, воодушевлял солдат к сражению, сам храбро сражался, поддерживаемый несколькими храбрецами, и кричал:

– Вперед, капуанцы!.. Смелее, во имя Юпитера Тифатинского!.. Меций… доблестный Меций, ободряй солдат!

И Меций Либеон, который при первом неожиданном натиске гладиаторов был охвачен неописуемой паникой и укрылся в хвосте небольшого отряда, слыша, как назойливо призывают его к выполнению долга, начал кричать, сам не понимая того, что он произносил:

– Верно, что… конечно… Капуанцы, смелее!.. Вперед, мужественные капуанцы!.. Я буду направлять… вы сражайтесь… Не бойтесь… ничего… Бейте… Убивайте!..

И при каждом произносимом слове он делал шаг назад.

Но смелый Квинт Волузий пал, пронзенный Спартаком насквозь бешеным ударом вертела, и гладиаторы, прорвавшись, поражая ударами и опрокидывая легионеров, бросились бегом мимо несчастного префекта, который, нагнувшись и упав на колени, стал кричать дрожащим, прерываемым рыданиями голосом:

– Я человек тоги… Я не сделал… ничего дурного… милости… милости… о доблестные!.. Пощады!..

Он не мог продолжать своей мольбы, так как Эномай, приблизившись в этот момент, нанес ему ногой жестокий удар в грудь, от которого он покатился без чувств кубарем на три или четыре шага.

Когда гладиаторы пробежали триста шагов, Спартак остановился и задыхающимся голосом сказал Эномаю:

– Половина из нас должна задержаться здесь, чтобы оказывать сопротивление нашим преследователям и дать время другой половине перебраться через городскую стену.

– Остаюсь я! – закричал Эномай.

– Нет, ты поведешь к Везувию, а я останусь здесь…

– Ни в коем случае! Если я умру, ты сможешь продолжать войну, а если погибнешь ты, все будет кончено.

– Беги, беги ты, Спартак, – воскликнули восемь или девять гладиаторов, – мы останемся здесь с Эномаем!

Слезы показались в глазах Спартака при этом благородном состязании в самоотвержении и любви, и, пожав руку германца, он сказал:

– Прощайте… Я жду вас на Везувии…

В сопровождении части гладиаторов, к которым Эномай присоединил тех, что несли лестницы, Спартак исчез, углубившись в сеть тропинок, ведущих к городской стене, между тем как Эномай, введя свою часть гладиаторов в соседние дома, приказал выбрасывать из окон скамейки, кровати и другую мебель, которыми он забаррикадировал улицу, подготовляя таким образом длительное и упорное сопротивление приближающимся римским когортам.