Через два часа после событий, описанных в предыдущей главе, то есть около полуночи, небольшой отряд гладиаторов, бежавших из школы Лентула, остановился после быстрой ходьбы возле виллы Гнея Корнелия Долабеллы, расположенной на живописном холме между Ателланской и Куманской дорогами, приблизительно в восьми милях от Капуи.

Под покровом темноты, пользуясь тремя ручными лестницами, соединенными вместе при помощи веревок, в то самое время, как Эномай, укрепившись за баррикадами, которыми он загородил улицу, сопротивлялся легионерам Рима, Спартак и его товарищи взобрались на вал и не без труда и опасностей, втащив за собой лестницу и приставив ее к наружной стороне стены, спустились; затем, развязав снова лестницу, они перекинули все три, одна на другую, через ров, так как иначе они не могли бы перейти этот глубокий, наполненный водой и илом, а потому непроходимый ров; перейдя его, они бросили лестницы в ров и быстрым маршем отправились через открытое поле, следуя по прямой линии, между двумя дорогами – Ателланской и Куманской.

Дойдя до железной решетки виллы Долабеллы, Спартак несколько раз ударил по звонку, чем разбудил собак, а затем и привратника, старого фессалийца-раба; последний, совсем сонный, прикрывая левой рукой медный фонарь, который он держал в правой, приблизился к решетке, бормоча на греческом языке:

– Пусть Юпитер накажет этого надоеду!.. Кто этот нахал, возвращающийся после полуночи?.. Завтра же я донесу об этом домоуправителю!

С этими словами старичок подошел к самой решетке, а за ним с яростным лаем бежали два бульдога, оскалив зубы.

– Пусть Юпитер Олимпийский будет к тебе благосклонен и пусть тебе всегда помогает Аполлон Пегасский, – сказал тоже по-гречески Спартак, – мы, гладиаторы, греки, рабы и такие же несчастные, как и ты, и мы бежим из Капуи. Открой нам, не вынуждая применить насилие, иначе тебе будет плохо.

Как себя почувствовал старый фессалиец при этих словах и при виде этого отряда истощенных, измученных и странно вооруженных людей, легко себе представить.

Без слов, остолбенелый, с поднятым фонарем, с высоко вздернутым носом и разинутым ртом, привратник больше похож был на статую, чем на живого человека.

После минутного молчания, нарушаемого только лаем бульдогов, Спартак вывел старика из его неподвижности, закричав грозным голосом:

– Клянусь вековыми лесами Оссы и Пелиона, решишься ли открыть нам добровольно и заставишь ли замолчать твоих надоедливых псов или хочешь, чтобы мы взялись за топоры?..

Эти слова не допускали больше колебания, и привратник стал отодвигать задвижки и открывать решетку, покрикивая в то же время:

– Замолчи, Пирр!.. Тихо, Алкид!.. Да помогут вам боги… мужественные люди… Сейчас открою… Тише, проклятые!.. Располагайтесь здесь, как вам будет удобно… Сейчас вы увидите управителя домом… тоже грека… Достойный человек… Вы найдете, чем подкрепиться здесь.

Едва гладиаторы прошли широкую аллею виллы, Спартак велел закрыть решетку и оставил здесь на страже пятерых своих людей, затем в сопровождении остальных в несколько минут дошел до большой площади, окруженной деревьями разных размеров и рядами розовых кустов, можжевельника и мирт, распространявших аромат перед летним домом патриция, бывшего консула, Гнея Корнелия Долабеллы.

Здесь, быстро произведя смотр своим товарищам по оружию, он увидел, что число их, включая и его самого, равно семидесяти восьми.

Задумавшись на миг, с опущенной головой, он вздохнул, поднял голову и сказал молодому галлу высокого роста, но нежного телосложения, с белой кожей, рыжими волосами, голубыми глазами, полными отваги и энергии, стоявшему возле почтительно и молча:

– Да, Борторикс!.. Если бы счастье улыбнулось нашей смелости, то эта кучка молодцов сумела бы положить начало большой войне и благородному делу!.. – И тотчас же добавил: – История, к сожалению, судит о благородстве дел по их успешности!.. Однако – кто знает! – не оставлено ли этим семидесяти восьми на страницах истории место рядом с тремястами у Фермопил!.. Кто знает!..

Прервав свои размышления, он немедленно приказал, чтобы у всех входов была поставлена стража, затем, вызвав к себе управителя домом Долабеллы, родом из Эпира и по имени Пеодофил, обещал ему, что они возьмут из виллы только пищу, некоторые необходимые для них вещи и все оружие, которое здесь найдется, и что ни он, ни его товарищи не причинят никакого вреда его хозяину и не предадут расхищению и грабежу ни виллу, ни дом. Затем Спартак убедил управителя добровольно снабдить его товарищей всеми нужными им предметами, если он хочет избежать насилия.

Таким образом, гладиаторы очень быстро получили пищу и вино для подкрепления своих сил и по приказу Спартака запаслись продовольствием на три дня. Что касается мужественного фракийца, который не имел отдыха уже несколько дней и свыше тридцати часов не принимал никакой пищи, то он ел и пил очень мало, но зато нашел в вилле римского патриция лучшее подкрепление, чем он думал. Среди девяноста рабов, собранных в этом месте для различных полевых работ и для службы по дому, был также врач, грек по рождению, Дионисий Эвдней, которому было предписано работать только по его специальности, то есть обслуживать остальных рабов в случае их болезни или владельца виллы, когда тот здесь проживал.

Этот врач очень заботливо принялся лечить руку рудиария. Вправив вывихнутую кость, он обложил руку лубками, осторожно скрепил их вокруг руки особой повязкой и, закончив все это, подвязал ее к шее и посоветовал Спартаку хоть немного подкрепить свои силы сном и отдыхом, предупредив его, что в противном случае он рискует схватить сильнейшую горячку, так как у него уже порядочная лихорадка, вызванная трудами, изнурением и тревогой за эти семь или восемь дней бурной и мятежной жизни.

Ввиду этого Спартак, отдавши очень подробные и точные распоряжения Борториксу, улегся в удобной кровати и, заснув, проспал до следующего утра, так как, хотя он и приказал галлу разбудить себя на заре, последний по совету доктора Дионисия Эвднея позволил Спартаку спать до тех пор, пока он не проснется сам.

Спартак проснулся хорошо отдохнувшим, а потому с новым приливом уверенности и надежды в душе. Солнце уже в течение трех часов заливало светом очаровательную виллу и окружающие холмы и с одной стороны – лесистые и скалистые Апеннины, а с другой – обширную веселую панораму города и вилл, спускающихся вплоть до самого моря.

Спартак, как только встал, собрал всех рабов Долабеллы на площади виллы и сам, в сопровождении домоправителя и тюремщика, направился к тюрьме, являвшейся непременной принадлежностью всех вилл и сельских дворцов римлян; в такую тюрьму запирали тех рабов, которые содержались в цепях и должны были работать с железными кольцами на руках и на лодыжках. Освободив свыше двадцати несчастных, запертых в этой тюрьме, Спартак присоединил их к собранным на площади. И здесь в горячих и понятных словах разъяснил этой толпе рабов, в значительной части греков, халкедонцев и иллирийцев, причины бегства своего и своих товарищей по несчастью и поведал о деле, которое он задумал, успеху которого он отныне посвятит всю свою жизнь, в ярких красках обрисовал чистоту своих намерений, выдвинув как самые высокие цели войны, к которой он готовился, отвоевание прав угнетенным от тирании угнетателей, уничтожение рабства, освобождение всего человечества.

– Кто из вас хочет быть свободным и предпочитает жалкой жизни, на которую осужден, почетную смерть на поле битвы с оружием в руках, кто из вас чувствует себя смелым, сильным и готовым вынести все затруднения, тяготы и опасности войны, поднятой против покорителей всех народов, кто из вас чувствует весь позор ненавистных цепей – пусть возьмет в руки любое оружие и последует за нами.

Прочувствованная, убедительная речь Спартака произвела необыкновенное впечатление на этих несчастных, еще не совсем обессиленных и отупевших в рабстве, и среди пылких возгласов и слез радости свыше восьмидесяти этих обездоленных захватили топоры, косы и трезубцы и дали клятву, связывавшую договором всех членов союза угнетенных.

Немногими мечами и копьями, найденными на вилле, уже вооружились Спартак, Борторикс и наиболее храбрые из гладиаторов; рядом с каждым из последних фракиец мудро решил поместить одного из рабов Долабеллы для того, чтобы они влили в новичков силу и мужество, и, расположив в строгом порядке свою маленькую когорту, насчитывающую уже свыше ста пятидесяти человек, Спартак за два часа до полудня вышел из виллы Долабеллы через поля и виноградники по глухим тропинкам, направляясь к Неаполю.

После быстрого перехода, не нарушенного никакими особенными происшествиями, отряд гладиаторов к ночи подошел к Неаполю на расстояние нескольких миль и по приказу Спартака сделал остановку возле виллы одного патриция, где фракиец, строго запретив чинить какие бы то ни было насилия и хищения, отдал приказ запастись продовольствием еще на три дня и унести с собой все оружие, которое они найдут здесь.

Отсюда он ушел через два часа в сопровождении еще пятидесяти рабов и гладиаторов, которые, разбив цепи рабства, покинули тюрьму и свои комнатушки на вилле патриция, для того чтобы вместе со Спартаком вести благородную борьбу за свободу.

В течение ночи Спартак продолжал свой поход с ловкостью и осторожностью искуснейшего полководца, совершая его по извилистым дорогам и не оставляя следов, через живописные и благоухающие поля и холмы, тянувшиеся между Неаполем и Ателлой, и останавливаясь у всех вилл или в уединенных дворцах, встречавшихся на пути, лишь столько времени, сколько было нужно, чтобы запастись оружием и призвать рабов к восстанию. Таким образом, он дошел на рассвете к подошве горы Везева, или Везувия, на дорогу, которая вела по краю этой горы от Помпеи к дачам и местам развлечения патрициев, откуда поднимался, раскинувшись, веселый склон горы, вплоть до того места, где леса и обрывы делали гору суровой и лесистой.

Приблизительно в двух милях от Помпеи Спартак остановился и, заняв несколько садов, лежавших по бокам дороги, укрыл за рядами акаций, мирт и кустов розмарина, наполнявших ароматом весь воздух, своих товарищей, число которых за двадцать четыре часа перевалило за триста, и приказал им ожидать здесь, соблюдая тишину, восход солнца.

Действительно, вскоре на самой высокой вершине горы, которая среди ночного мрака, казалось, достигала своей верхушкой голубого свода небес и как бы терялась в нем, начали появляться сероватые и беловатые тучки; они, постепенно светлея, напоминали легкие волны дыма, носящиеся над пожаром, внезапно возникшим на склонах соседних Апеннин и на другой стороне самого Везувия.

Тучки из белых стали розовыми, из розовых превратились в пурпурные, и вскоре появилась как бы тончайшая пленка сверкающего золота, и на гору, которая до того представляла собой огромную черную и наводящую ужас массу гранита, внезапно пролились потоки яркого света, открывшие ее величественные контуры и вершины, покрытые темными, очень густыми лесами, мрачные пропасти, зиявшие меж пластов серовато-пепельной лавы, и освещенные солнцем цветущие склоны, которые, сбегая на много миль кругом, казалось, расстилали у подошвы гордого гиганта чудесный разноцветный ковер, сотканный из цветов и зелени.

В это время Везувий имел форму, сильно отличающуюся от теперешней, и не был, как ныне, бушующим, грозным и устрашающим. Вулканические извержения происходили в отдаленнейшие времена, но даже и памяти о них не сохранилось в эпоху, описываемую в нашем рассказе. Это является теперь неоспоримым, и об этом достаточно свидетельствуют на много миль тянущиеся вдоль горы слоистые отложения лавы, на которых находились основанные осками города – Стабия, Геркуланум и Помпея.

С давних времен огонь, клокочущий в его жерле, не возмущал райского блаженства этих чудных мест на склонах Везувия, где под сапфировым небом, в приятной, теплой, чистейшей атмосфере, наполненной благоуханием, под небом, незаметно погружающимся в сладостную свежесть голубых волн Тирренского моря, жители этих счастливейших мест были прославлены поэтами как обитатели преддверия Элизиума[85]. Действительно, ни в каком другом месте на земле поэты не могли найти большей прелести и в свободном полете своей фантазии не могли вообразить более привлекательных и чарующих картин, достойных преддверия Элизиума.

Единственно, что нарушало счастье жителей Кампании, – это были подземные раскаты и землетрясения, по временам потрясавшие их область; но эти толчки случались так часто и в то же время они были настолько безвредны, что к ним здесь привыкли и о них мало думали. И вследствие этого вся нижняя часть Везувия была сплошь покрыта садами, виноградниками, рощами, виллами, дворцами, оливковыми и фруктовыми деревьями и представляла собой как бы один огромный сад, один огромный город.

Зрелище, которое представляли в это утро под лучами восходящего солнца Везувий и весь Байский, или Неаполитанский, залив, было так грандиозно, великолепно, что возгласы восхищения перед картиной восхода солнца раздались из уст гладиаторов и их вождя; а затем все они умолкли, созерцая в изумлении эту чарующую панораму. Они увидели вблизи точно погруженную в морские волны Помпею, богатую и великолепную Помпею, стены которой, лишенные укреплений, напоминали об участии ее обитателей восемнадцать лет тому назад в гражданской войне против римлян: Сулла из милосердия разрушил только ее стены. Между тем недалеко от Помпеи разрушенная и сожженная Стабия, среди развалин которой только начинали появляться немногие новые дома, показывала, как велика была жестокость, которую тот же Сулла проявил по отношению к жителям этого города.

Однако Спартак очень скоро освободился от чар этой волшебницы-зари, словно непреодолимой силой притягивавшей к себе взоры гладиаторов. Рассматривая вершину горы, он старался определить, как далеко мощенная лавой дорога, на которой он находился со своими товарищами, тянется вверх и доходит ли она до самой верхушки горы. Но страшно густые леса, чем выше, тем все больше скрывавшие вершину, лишали Спартака всякой возможности удостовериться, где оканчивалась эта дорога. Поэтому после краткого размышления он решил отправить Борторикса с тридцатью наиболее проворными людьми на разведку дороги; сам он с главной частью отряда задумал обойти соседние виллы и дворцы в поисках оружия и для освобождения рабов. Отряд в шестьдесят гладиаторов он счел необходимым спрятать за этой изгородью, чтобы тот мог господствовать над дорогой. Сюда и должны были собраться до полудня Борторикс по возвращении из своей разведки и Спартак – из своих экскурсий.

Как Спартак распорядился, так и было сделано: спустя три часа Борторикс, вернувшись из своего похода, нашел Спартака, который, еще собрав некоторое количество оружия и увеличив свой отряд приблизительно двумястами рабами и гладиаторами из соседних вилл, составил теперь из своих пятисот человек одну когорту в пять манипул. Одну из этих манипул, состоявшую только из восьмидесяти самых молодых и сильных гладиаторов, которых он мог вооружить таким же количеством пик и копий, он назвал, следуя римскому строю, гастатами, то есть копьеносцами, и начальство над ними поручил самому Борториксу; остальные четыре манипулы, каждая числом свыше ста человек, получили следующие названия: носители кос – вооруженные косами, ретиарии – вооруженные трезубцами и вертелами, а первая и вторая манипулы, вооруженные мечами, ножами и другим коротким оружием, назывались фракийцами. На каждые десять человек он назначил декана, а на каждую манипулу – двух центурионов, старшего и младшего; тех и других он выбрал из семидесяти восьми гладиаторов, бежавших с ним из Капуи, так как он знал их отвагу и энергию и мог на них поэтому вполне положиться.

Из сведений, доставленных Борториксом, Спартак узнал, что дорога, на которой они находились, шла еще приблизительно только на две мили по этому очаровательному склону горы, а потом переходила в обрывистую узенькую тропинку, ведущую через леса к вершине, пока, дойдя до определенной высоты, не пропадала совершенно среди скал и пропастей, благодаря чему доступ туда был весьма затруднителен.

– О, наконец после стольких неудач, – воскликнул Спартак, сияя от радости, – боги начинают помогать нашему делу! Там, наверху, среди этой лесной глуши, где свивает себе гнездо орел и где дикие звери находят убежище от преследований людей, – там мы водрузим наше знамя свободы, там мы будем стоять лагерем, пока у нас мало бойцов и оружия. Более удобного места судьба не могла нам предоставить. Идем!

И в то время как когорта гладиаторов двинулась в путь по направлению к вершине Везувия, Спартак удержал возле себя, вызвав по имени, девять гладиаторов из школы Лентула и, снабдив большими суммами денег, приказал им быстро отправиться в разные стороны по трое в Рим, в Равенну и в Капую и предупредить своих товарищей по несчастью, находящихся в школах этих трех городов, о том, что Спартак с пятью сотнями гладиаторов стоит лагерем на Везувии и чтобы они – в одиночку, манипулами или легионами, как им удобнее и как можно скорее, – все явились к нему принять участие в борьбе за свободу.

Направляя по трое гонцов в каждый из указанных городов, Спартак рассудил, что в худшем случае, если некоторые из них будут захвачены, из девяти по крайней мере трое дойдут до назначенного места. И, наказав девяти гладиаторам быть внимательными и осторожными, Спартак отпустил их. В то время как те направились обратно, к подошве горы, он догнал передовой отряд колонны, быстрым маршем поднимавшейся на вершину.

Очень скоро когорта гладиаторов оставила дорогу, по бокам которой тянулись сады, домики и виноградники, и добралась до лесистой части горы; чем круче становился подъем, тем уединеннее становились места и глуше тишина, царившая в этих лесах. Постепенно, по мере подъема кустарники и низкорослые деревья сменялись терновником, падубами, вязами, вековыми дубами и высокими тополями.

В начале подъема гладиаторы встречали много земледельцев и крестьян, доставлявших в корзинах и на осликах зелень и фрукты на рынки Помпеи, Неаполя и Геркуланума; они с изумлением и страхом смотрели на этот отряд вооруженных людей. Когда же гладиаторы углубились в леса, им стали встречаться только одинокие пастухи, овцы да козы, которые паслись среди кустарников, на скалах; девственное эхо печально повторяло от времени до времени грустное блеяние этих жалких стад.

После двух часов тяжелого подъема когорта Спартака достигла широкой площадки, расположенной на вулканической скале, на несколько сот шагов ниже главной вершины Везувия, где белел, подобно огромной простыне, хотя и неглубокий, но широкий слой вечного снега.

Здесь Спартак остановил своих солдат и, в то время как они отдыхали, обошел с одного конца до другого эту площадку. С одной стороны ее находилась крутая и скалистая тропинка, по которой гладиаторы пришли сюда, с другой – высокие и неприступные скалы, изрезанные вертикально и отделявшие площадку от верхушки горы, с третьей – противоположный склон горы. За суровыми обрывами и лесистыми пропастями этого склона виднелись внизу веселые поля, виноградники и масличные рощи, составлявшие обширные цветущие пажити Нолы и Нуцерии, простиравшиеся вплоть до подошвы Апеннин, которые высились на горизонте. Спуск и подъем с этой стороны были еще круче, чем со стороны Помпеи, что делало это место почти недоступным для какого-либо нападения.

Наконец с юга, со стороны Салернума, место, выбранное Спартаком для разбивки лагеря, было столь же безопасно и неприступно, как и со стороны вершины горы. Если отсюда оно было защищено высочайшими, вертикально изрезанными скалами, то с южной стороны сама скала, на которой находилась площадка, оканчивалась глубокой, страшной пропастью, окруженной почти со всех сторон огромными обвалами. Эти обвалы придавали пропасти вид колодца, по внутренним стенам которого не только людям, но даже козам не было возможности вскарабкаться.

В пропасть через расщелины скал проникал скудный свет. Она оканчивалась пещерой, неожиданно дававшей выход на ту роскошную и цветущую часть склона горы, которая тянулась на много миль, вплоть до равнины.

После внимательного обследования площадки Спартак остался очень доволен, и ему казалось, что более подходящего места для того, чтобы продержаться, пока не явится подкрепление из Капуи, Рима и Равенны, он не мог бы придумать. Он приказал одной из фракийских манипул, вооруженной топорами и секирами, пойти в ближайший лес нарубить дров, чтобы зажечь костры: они должны были защитить гладиаторов от резкого холода ночных заморозков, которые на этой высоте в середине февраля должны были быть очень ощутительны. В то же время он поставил небольшую охрану с почти неприступной стороны площадки, выходившей на восточный склон горы, и другой сторожевой отряд, численностью в половину манипулы, – со стороны Помпеи, откуда они пришли к вершине; с тех пор это место получило название лагеря гладиаторов, сохранившееся надолго.

С наступлением ночи вернулись посланные за дровами и принесли не только достаточное количество топлива для костров, но также ветвей и хвороста, из которых можно было, насколько это позволяла каменистая поверхность горы, соорудить палатки и заграждения. Одновременно с этим гладиаторы под руководством самого Спартака накидали поперек тропинки, по которой они проникли сюда, большие стволы деревьев и тяжелые камни и, вырыв позади них широкий ров, забросали эти стволы и камни землей, так что в несколько часов соорудили земляную насыпь, чем сильно укрепили свой лагерь с единственной стороны, откуда он мог быть атакован. Позади этого заграждения разместилась половина манипулы, назначенная нести охрану, и от нее, на некотором расстоянии друг от друга, поставлены были часовые, так что наиболее отдаленный находился в полумиле от лагеря гладиаторов.

Вскоре гладиаторы, усталые от трудов и забот, перенесенных в эти дни, погрузились в сон. К началу рассвета все было спокойно и тихо на площадке, где извивающиеся огни костров, еще горевших и трещавших, освещали неподвижные фигуры гладиаторов и свинцовые скалы, которые служили фоном для этой фантастической картины.

Один только Спартак бодрствовал; его атлетическая фигура, прямая и неподвижная, среди этих скал, в этом уединении и тишине, полуосвещенная огнями костров, рельефно выделялась в сумраке. Ее можно было принять за призрак одного из тех гигантов, которые объявили войну Юпитеру и, согласно мифическим сказаниям, именно на Флегрейских полях, расположенных, по словам поэтов, возле Везувия, разбили лагерь, когда они решили взгромоздить горы на горы, чтобы штурмовать небо.

Среди этой торжественной всеобъемлющей тишины Спартак, положив правую руку под левую, висевшую на перевязи, слегка склонив голову к лежавшему внизу морю, смотрел не отрываясь на свет, который сиял на одном из кораблей, находившихся в гавани Помпеи, – казалось, он наблюдал за ним с большим вниманием.

Но между тем как его глаза, по-видимому, были поглощены этим созерцанием, он сам был погружен в размышления, отвлекшие его постепенно очень далеко от места, где он находился, и, переходя от одной мысли к другой, от одного воспоминания к другому, он перенесся в родные горы своей Фракии, к первым годам своего детства, к этим счастливым временам, к сожалению миновавшим, как дуновение тихого ветерка. И его лицо, ставшее сперва при этих воспоминаниях тихим и ясным, снова затуманилось, так как ему пришли на память нашествие римлян, кровопролитные сражения, поражение фракийцев, уничтожение его стад и домов, рабство его родных и…

Внезапно Спартак, более двух часов погруженный в эти волны воспоминаний и мыслей, вздрогнул и, насторожившись, повернул голову в сторону тропинки, по которой гладиаторы пришли сюда. Все было тихо, и, кроме легких порывов ветра, шевеливших по временам ветви в лесу внизу, не было слышно ничего.

Поэтому Спартак намеревался пойти лечь под навес, устроенный для него товарищами, несмотря на его энергичный протест. Этот навес был сделан из ветвей и покрыт несколькими шкурами коз и овец, собранными там и сям во дворцах и виллах, в которые гладиаторы заходили за последние два дня. Но, сделав несколько шагов, Спартак снова остановился, еще раз прислушался и прошептал:

– На гору поднимаются солдаты…

И, вернувшись назад, к сооруженной в этот вечер земляной насыпи, он прибавил вполголоса, как бы говоря сам с собою:

– Уже?.. Не думал я, что так скоро…

Спартак еще не дошел до поста, у которого бодрствовала на страже половина манипулы гладиаторов, говоривших между собой вполголоса, как в тишине ночи послышался громкий и ясный голос стоявшего первым часового, грозно закричавшего:

– Кто идет?..

И затем возглас, еще более громкий:

– К оружию!

За насыпью был очень короткий момент замешательства: все неспавшие гладиаторы вооружались и выстраивались в боевой порядок позади прикрытия.

В этот момент подошел к сторожевому посту Спартак с мечом в руке и спокойно сказал:

– Идут в атаку на нас… Но с этой стороны никто не взойдет.

– Никто! – в один голос воскликнули гладиаторы.

– Один из вас пусть пойдет в лагерь поднять тревогу и прикажет от моего имени соблюдать порядок и тишину.

Между тем часовой получил в ответ от подходивших боевой пароль гладиаторов – «постоянство и победа», и, пока один из деканов спешил с восемью или десятью гладиаторами узнать, кто приближается, весь лагерь проснулся. В несколько секунд, без шума, без смятения каждый гладиатор вооружился и занял место в своей манипуле, и выстроившаяся когорта, как будто она состояла из старых легионеров Мария или Суллы, была готова мужественно встретить нападение любого врага.

Пока декан с необходимыми предосторожностями приступил к выяснению, что за отряд приближается к лагерю, Спартак с половиной сторожевой манипулы молча стоял за насыпью, повернувшись в сторону тропинки, чтобы слышать, что там происходит. Внезапно послышался радостный крик декана:

– Это Эномай!

И тотчас же находившиеся с ним гладиаторы повторили:

– Это Эномай!

Вслед за тем послышался могучий голос германца:

– Постоянство и победа! Да, друзья, это я, и со мною девяносто три человека наших, поодиночке бежавших из Капуи.

Какую радость этот приход вызвал в сердце Спартака, легко вообразить. Он бросился через насыпь навстречу Эномаю, и оба гладиатора крепко, по-братски, обнялись, хотя Эномай старался не задеть вывихнутую руку рудиария.

– О мой Эномай! – воскликнул фракиец в порыве сильного чувства. – Я не надеялся так скоро увидеть тебя.

– И я тоже, – ответил германец, теребя своими огромными ручищами светлые волосы Спартака и целуя его в лоб.

После неоднократных изъявлений уважения к Спартаку и радости по поводу встречи Эномай стал рассказывать, как после упорного, длившегося больше часу сопротивления римским когортам последние разделились на две части: одна продолжала сражаться, а другая пошла в обход по улицам Капуи, намереваясь зайти ему в тыл, и как он, разгадав этот план, оставил защиту заграждений, сооруженных поперек дороги, и, уверенный в том, что одного часа было вполне достаточно для товарищей, бежавших со Спартаком, чтобы уйти от римлян, решил отступить, приказав сражавшимся вместе с ним гладиаторам рассыпаться и укрыться на всю ночь как можно лучше в каком-либо месте, переменить на следующий день одежду, выйти из города поодиночке и соединиться с ним под сводами акведука, где он будет ждать их до вечера, после чего отправится в дорогу. Рассказал затем, что свыше двадцати товарищей по несчастью пали в ночной битве, происшедшей возле школы Лентула, и что из ста двадцати человек, которые вместе с ним оказывали сопротивление римлянам и потом разбежались по его совету, только девяносто три пришли к нему поодиночке под акведук. Выступив прошлой ночью, они обходными путями дошли до Помпеи, встретили здесь одного из гонцов Спартака, направлявшегося в Капую, и получили от него точные сведения о месте, где беглецы из школы Лентула расположились лагерем.

Велика была в лагере гладиаторов радость, вызванная приходом этой шестой манипулы. Подбросили в костры дров, приготовили скромное угощение; пришедшим были предложены хлеб, сухари, сыр, фрукты и орехи. А после еды все в беспорядке смешались; раздавались одновременные восклицания, знакомые разыскивали друг друга, обнимались и засыпали вопросами: «А, и ты здесь?» – «Как поживаешь?» – «Откуда вы пришли?» – «Как добрались сюда?» – «Превосходное место для защиты…» – «Да, мы спасены». – «А как дела в Капуе?» – «А наши товарищи?» – «А Тимандр?» – «Бедняга!» – «Он умер?..» – «Храбрецом!» – «А Помпедий?» – «Он с нами… Эй, Помпедий!» – «А школа Лентула?» – «Растает, как снег на солнце». – «Все придут?» – «Все!».

Подобные вопросы, восклицания и ответы слышались во всех направлениях.

Волнение, говор, обеты, надежды, вызванные в сердцах товарищей Спартака приходом подкрепления, отняли немало времени; по этой причине многие гладиаторы заснули очень поздно, и только к часу первых петухов в лагере восставших стало тихо и спокойно.

С восходом солнца десять рабов и гладиаторов взялись за пастушеские рожки, свирели и флейты и по приказу Спартака начали трубить и будить спящих гладиаторов.

Проснувшись, гладиаторы тотчас же выстроились и явились в полном боевом порядке. Спартак и Эномай произвели им смотр, давая новые распоряжения, внося необходимые изменения в прежние, воодушевляя каждого солдата и снабжая, поскольку было возможно, оружием. Затем была произведена смена караула и посланы из лагеря две манипулы: одна – запастись продовольствием, другая – дровами.

Все прочие гладиаторы, оставшиеся на площадке, следуя примеру Спартака и Эномая, взяли топоры и другие орудия, которых в лагере было очень много, и начали вынимать из окружавших скал камни, чтобы использовать их для метания в неприятеля руками или с помощью немногих пращей, которые им удалось тут же изготовить из имевшихся в их распоряжении веревок. Эти камни, старательно заостренные гладиаторами с одной стороны, были собраны в огромные груды и сложены в стороне лагеря, которая была обращена к Помпее, откуда нападение было не только вероятно, но и неизбежно.

В этой работе гладиаторы провели весь день и всю ночь. На заре следующего дня они были разбужены криками часовых, призывавших к оружию. На этот раз они действительно увидели две когорты римлян, около тысячи человек, под начальством трибуна Тита Сервилиана, которые, взбираясь на гору со стороны Помпеи, готовились напасть на гладиаторов в их убежище.

Сервилиан два дня спустя после бурной ночи, когда ему удалось ликвидировать восстание десяти тысяч гладиаторов школы Лентула, узнал, что Спартак и Эномай с несколькими сотнями мятежников ушли по направлению к горе Везувий, грабя виллы, мимо которых они проходили (это было ложью – молва по обыкновению преувеличивала и искажала факты), призывая к свободе и к оружию всех рабов и слуг, которые им попадались навстречу. Ввиду этого трибун поспешил в капуанский сенат, собравшийся в страхе и трепете в храме Юпитера Тифатинского, и здесь изложил, как все произошло, как он действовал для спасения Капуи и республики, и попросил разрешения высказать свое мнение о том, что еще можно предпринять для окончательного подавления восстания в самом его зародыше.

Получив это разрешение, смелый молодой человек, который надеялся на этом восстании и на его подавлении заслужить большие почести и повышение, доказал, насколько опасно было бы оставить Спартака и Эномая в живых и позволить им свободно передвигаться по полям хотя бы в течение нескольких дней, так как к ним ежечасно присоединялись рабы и гладиаторы, все время увеличивая опасность; он сказал, что необходимо пойти вслед за бежавшими, настигнуть их, изрубить в куски и вернуться с их головами, насаженными на копья, для того чтобы выставить их в школе Лентула Батиата для надлежащего устрашения десяти тысяч гладиаторов.

Этот совет понравился капуанским сенаторам, пережившим уже столько тревожных часов в страхе перед восстанием гладиаторов – страхе, который нарушал мирный покой их жизни, полной наслаждений; они приняли предложение Тита Сервилиана и опубликовали декрет, по которому за головы Спартака и Эномая была назначена награда в два таланта. Вместе с товарищами они, как люди подлые уже по своему положению, сделавшиеся еще более подлыми, занимаясь грабежами на большой дороге, приговаривались к распятию на крестах, причем под угрозой самых суровых наказаний воспрещалось свободным и рабам оказывать им какую-либо помощь.

Другим декретом сенат Капуи поручал трибуну Титу Сервилиану командование над одной из двух когорт легионеров, находившихся в Капуе, в то время как другая когорта вместе с городской милицией под начальством центуриона Попилия должна была остаться для наблюдения за школой Лентула и для охраны города. Сервилиану было дано одновременно право снять в соседнем городе, Ателле, еще одну когорту, и с этими силами его отправили на окончательную ликвидацию безумного мятежа.

Декреты были переданы для утверждения префекту Мецию Либеону, который чувствовал себя очень плохо от пинка Эномая и от страха. Почти без чувств лежал он два дня в постели в сильной лихорадке. Он подписал бы не два, а десять тысяч декретов, лишь бы они избавляли его от риска даже в самом далеком будущем очутиться перед необходимостью пережить такую же ночь, как та, последствия которой еще до сих пор тревожили его душу и тело.

Таким образом, Тит Сервилиан в ту же ночь выступил в Ателлу, взял там вторую когорту и во главе тысячи двухсот человек кратчайшим путем пришел к Везувию, где, по словам жителей окрестных деревень и поселений, укрылись гладиаторы.

Ночь он провел на склоне горы и с первой зарей, после горячей короткой речи к своим солдатам, стал подниматься к вершине. Когда солнце взошло, он был уже возле лагеря гладиаторов.

Как ни осторожно и тихо двигались римские когорты, выставленный впереди неприятельский часовой услышал и заметил их на расстоянии выстрела из самострела. Раньше, чем они дошли до него, он, подняв крик тревоги, отбежал к соседнему часовому, и, таким, образом постепенно, поднимая одновременно тревогу, все часовые очень быстро отступили за насыпь, где находились гладиаторы сторожевой полуманипулы с камнями в руках и пращах, готовые встретить римских легионеров дождем метательных снарядов.

Когда крик тревоги прозвучал среди пустынных скал и был повторен много раз эхом недоступных пещер, трибун Сервилиан, пока гладиаторы спешно строились в боевой порядок, пустившись бегом, первый испустил яростный крик атаки, повторенный постепенно тысячей двумястами легионерами и слившийся в оглушительное, подобно реву волн в бурю, страшное и наводящее ужас «барра» – крик слона, с которым римские легионы обычно бросались в атаку.

Но едва Сервилиан и передние ряды первой когорты показались перед насыпью неприятеля, как пятьдесят гладиаторов, стоявшие позади нее, пустили в римлян тучу камней.

– Вперед! Вперед во имя Юпитера Статора! Смелее! Не унывайте! – восклицал трибун, выступая отважно вперед. – В один миг мы будем внутри лагеря этих грабителей и изрубим всех.

И, несмотря на ушибы и раны, причиненные градом камней, падавших на них, который по мере приближения к лагерю гладиаторов становился все более густым, сильным и опасным, римляне продолжали бежать к насыпи, достигнув которой они смогли пустить в дело свое оружие, с силой кидая дротики в тех гладиаторов, которые не были защищены насыпью.

Крики усилились, и схватка начала переходить в ожесточенное кровопролитие.

Между тем Спартак с высоты скалы, на которой стояло построенное в боевом порядке его войско, с проницательностью, достойной Ганнибала или Александра Македонского, сразу понял грубую ошибку, допущенную, по безрассудной юношеской отваге, начальником римлян. Сервилиан повел своих солдат сомкнутым строем сражаться на тропинке, где их фронт не мог быть шире чем в десять солдат рядом, из-за чего глубокая и плотная колонна римлян была поставлена под град камней, которыми атакованные гладиаторы могли засыпать ее с уверенностью, что ни один камень не упадет напрасно, – он понял эту ошибку и немедленно использовал ее так, как это ему позволяла занятая им позиция. Он выдвинул своих солдат вперед, расположил их в два ряда во всю ширину площадки с той стороны, откуда началась атака, и приказал им метать в неприятеля камни изо всех сил и без перерыва.

– Через четверть часа, – воскликнул Спартак, занявший первое место на краю площадки и бросая камни в римлян, – они обратятся в бегство, и мы, следуя по их пятам, мечами искрошим их в куски!

Как он предвидел, так и случилось. Хотя отважный трибун Сервилиан и вместе с ним многие храбрые легионеры достигли насыпи и, поражая копьями гладиаторов, старались проникнуть за ограду, помимо упорного сопротивления, оказанного им здесь, для них, как и для соратников, находившихся позади и не имевших возможности пользоваться копьями и мечами, становился невыносимым град камней, усиливавшийся с каждой минутой. Камни разбивали шлемы и латы, наносили ушибы, вызывали кровоподтеки, попадали в голову, оглушали и валили с ног. Очень скоро колонна нападавших стала колебаться, раздвигаться, подаваться назад и расстраиваться. Хотя Сервилиан уже хриплым голосом требовал от своих солдат невозможного, то есть чтобы они твердо выдерживали этот ураган камней, однако напор рядов, которым особенно доставалось от камней, становился все сильнее и сильнее и вызвал наконец общий беспорядок. Началась давка, легионеры стали опрокидывать, топтать друг друга и вскоре обратились в бегство.

Тогда гладиаторы, выскочившие за насыпь с копьями и мечами, стали преследовать римлян, и те, увлекаемые вниз крутым склоном горы, очень скоро пришли в полное расстройство. Эта длинная цепь людей, начинавшаяся от насыпи, из-за которой все время выходили, пылая жаждой убийства, гладиаторы, и оканчивавшаяся хвостом колонны римлян, ставшим теперь, после того как она повернула обратно, головной частью колонны, могла показаться наблюдавшему издалека огромной змеей, ползущей и извивающейся по склону горы.

Особенность этого очень короткого сражения, так неожиданно превратившегося для римлян в поражение, состояла в том, что свыше двух тысяч людей, одни – убегавшие, другие – преследующие, не могли ни те ни другие сражаться. Римляне даже при желании не могли остановиться, так как каждого бежавшего впереди теснили сзади, а он в свою очередь теснил передних; по этой же причине не могли остановиться и гладиаторы, так как узость тропинки, как бы врезанной в скалы и лес, и крутизна склона давали этому потоку людей невольную быстроту, и, подобно быстро движущейся лавине, он мог остановиться только у подошвы горы.

И действительно, только там, где тропинка переходила в широкую дорогу и где склон горы стал более отлогим, бегущие могли рассыпаться по соседним полям и ближайшим садам, подобно потоку, расширяющемуся у основания горы. Только там и гладиаторы могли развернуть свой фронт, преследуя легионеров, рубя и коля их направо и налево.

Возле прелестного домика остановился Сервилиан, последним напряжением охрипшего голоса призывая к себе своих солдат и оказывая гладиаторам упорное сопротивление, но не много было таких, которые его услышали, и еще меньше таких, которые примкнули к нему и встретили грудью натиск неприятеля. В другом месте центурион Гай Элпидий Солоний собрал отряд в пятьдесят легионеров и задержал яростное наступление преследователей мужеством воинов и их крепкими мечами; и кое-где, там опцион[86], здесь декан, победители тевтонов и кимвров под начальством Мария, победители греков и Митридата под начальством Суллы, старались собрать поодиночке кучки храбрецов и изменить исход сражения; но это были только героические и бесплодные усилия, так как основная масса легионеров, пришедшая в полное смятение и беспорядок, охваченная паникой, совершенно рассеялась и каждый думал только о собственном спасении.

Спартак с манипулой гладиаторов теснил Сервилиана с сотней храбрецов, дравшихся рядом с ним; завязалась жестокая и кровопролитная схватка. Но Сервилиан пал от руки Спартака. Число гладиаторов все увеличивалось с каждой минутой, римляне быстро были сломлены и перебиты все; а в это время Эномай ударом меча начисто снес голову мужественного центуриона Солония и перебил со своим отрядом немногих римлян, еще сражавшихся возле павшего.

Поражение обеих когорт было окончательное: более четырехсот легионеров было убито, свыше трехсот раненых и нераненых попало в плен, и, обезоруженные, они были, согласно приказу Спартака, отпущены на свободу. У победителей было тридцать убитых и около пятидесяти раненых.

Немного позже полудня гладиаторы, нагруженные добычей, надевшие шлемы и латы, отнятые у неприятеля, с копьями и дротиками в руках и с мечами у пояса, вернулись в свой лагерь на Везувий, унося с собой огромное количество оружия, чтобы снабдить им своих товарищей по несчастью, которые вскоре должны были явиться на помощь в большом числе.

Спартак с манипулой гладиаторов теснил Сервилиана с сотней храбрецов, дравшихся рядом с ним…