Сегодня я сидела сама.

Не опиралась всем весом на руки Мелли, чувствуя, как дрожат её тонкие запястья. Не висела на поддерживающих ремнях кровати, которые врезались в кожу, оставляя красные полосы. Не сползала на бок при каждом неосторожном вдохе, борясь с гравитацией, которая казалась мне личным врагом.

Сидела.

Пусть спина была обложена подушками так плотно, словно Мелли собиралась замуровать меня в мягкую крепость из пуха и перьев. Пусть пальцы обеих рук до боли вцепились в край матраса, костяшки побелели от напряжения. Пусть мышцы между лопатками дрожали уже через несколько минут, напоминая о том, что они забыли, что такое работать.

Но я не лежала. И это была победа.

— Ещё одну, — решила Мелли, оглядывая сооружение за моей спиной с видом архитектора, завершающего великий проект.

— Куда? — мой голос прозвучал хрипло.

— Вот сюда.

Она попыталась просунуть небольшую плоскую подушку между моей поясницей и двумя уже лежащими там монстрами из ткани.

— Мелли, там больше нет места. Там уже воздух выдавлен.

— Есть. Всегда есть место для комфорта.

— Скоро не останется меня. Только подушки.

— Зато вам будет удобно. И безопасно.

Она всё-таки втиснула подушку, используя локоть как рычаг, и отступила на шаг, склонив голову набок. На её лице появилось такое гордое выражение, словно именно она срастила мой позвоночник, восстановила магические каналы и лично убедила ноги снова вспомнить о существовании тела.

— Ну? — спросила она, вытирая руки о передник.

— Что «ну»?

— Как вы себя чувствуете?

Я осторожно ослабила хватку на краю матраса. Тело тут же едва заметно качнулось назад, стремясь вернуться в привычное горизонтальное положение, но подушки удержали меня, мягко, но непреклонно.

— Пока не упала.

— Значит, хорошо.

Мелли улыбнулась.

За последние дни она изменилась. Исчезли тёмные круги под глазами, похожие на синяки. Щёки перестали казаться впалыми, кожа приобрела здоровый оттенок. Новое форменное платье горничной сидело на ней немного свободно, но ткань была чистой, плотной, без заплат на локтях и следов кухонной сажи. Волосы аккуратно убраны под кружевной чепец, ни одна прядь не выбилась.

Мне даже казалось, что это платье она носила с гордостью.

Иногда я ловила её возле зеркала в коридоре. Мелли делала вид, что поправляет воротник или проверяет, ровно ли висит фартук, но на самом деле просто смотрела на своё отражение, всё ещё не веря, что теперь выглядит как настоящая горничная богатого дома, а не загнанная девочка, которую заставили выполнять работу пятерых слуг за миску похлёбки и крышу над головой.

Она заметила мой взгляд и смутилась.

— Что? Я что-то сделала неправильно? — испуганно прошептала она.

— Наоборот. Ты выглядишь… отдохнувшей. Гораздо лучше, чем в доме у матери.

Мелли снова оглядела подушки, избегая моего прямого взгляда.

— Вы уже почти полчаса сидите, госпожа! — с гордостью произнесла Мелли.

— Ну, ты чуть-чуть преувеличила. Всего… двадцать три минуты.

— Почти полчаса. Для первого раза это рекорд.

На прикроватном столике стояли маленькие часы с серебряным циферблатом. Их принесли вчера по распоряжению Вейрена, чтобы мы точно отмечали продолжительность упражнений и время приёма лекарств. Я подозревала, что магистр попросил часы после того, как узнал, что в доме матери я неделями не могла отличить утро от вечера, живя в сумерках боли и равнодушия.

Теперь я следила за стрелкой почти с жадностью. Каждая минута была победой. Каждые пять минут — маленьким чудом.

Двадцать три минуты я была почти человеком.

Ещё неделю назад мне казалось невозможным тот факт, что я когда-нибудь буду сидеть. Тогда даже мысль о вертикальном положении вызывала тошноту и панику.

— Вы молодец, — сказала Мелли. Её голос дрогнул, став тише.

Она быстро отвернулась и принялась поправлять край покрывала, хотя тот лежал совершенно ровно, без единой складки.

— Только не плачь, — тихо попросила я, видя, как Мелли отворачивается.

— Я не плачу. Просто пыль в глаз попала. Тут… эм… дом старый… И ее много… И…

— В оба сразу?

Мелли шмыгнула носом и рассмеялась, звук получился светлым, звонким.

— Я так вами горжусь, госпожа. Честно.

От этих слов в груди стало тесно. Мать никогда не гордилась тем, что давалось мне с трудом. Она гордилась только тем, что можно было показать другим: новым платьем, идеальной осанкой, удачной причёской, приглашением на важный приём. Успехом, который не требовал усилий, а лишь подтверждал статус.

Мелли гордилась тем, что я могла сидеть. Что я не сломалась. Что я боролась.

И почему-то это значило гораздо больше, чем все похвалы матери за всю мою жизнь. Я хотела, чтобы Мелли была не просто горничной. Чтобы она была компаньонкой. Чтобы она носила красивые платья, мы вместе читали, гуляли… Я понимала, что быть компаньонкой можно, только если у тебя есть хоть капля аристократической крови. А у Мелли ее не было.

В дверь постучали.

На этот раз Мелли не испугалась, не вздрогнула всем телом. Только быстро промокнула уголки глаз платком и расправила фартук, принимая профессиональный вид.

— Войдите.

Первым вошёл магистр Вейрен. Он выглядел уставшим, но довольным. За ним показались двое лакеев, которые осторожно вкатили в комнату новое кресло.

Я перестала дышать.

— Вот! Решили сделать еще одно. Не такое… эм… официальное… Оно легче, удобнее, и проще будет вашей горничной справляться с ним. Я думаю, что это очень существенное преимущество!

Оно оказалось не таким, каким я представляла себе в кошмарах. Не больничным стулом с двумя грубыми резиновыми колёсами и облупившейся краской. Не громоздкой деревянной конструкцией, в которой человека перевозили, как мешок с зерном, лишая его достоинства.

— Последнее слово магии! — заметил Вейрен. — Его сегодня заказал герцог. Кстати, вы сможете на нем перемещаться самостоятельно. Тут все есть… Так что эту бабушкину каталку мы оставим… Возможно, она даже не пригодится!

Тёмное дерево, вероятно, орех или вишня, было отполировано до мягкого, глубокого блеска.

Спинка высокая, но не массивная, обтянута глубоким зелёным бархатом, который казался тёплым на ощупь даже издалека. По краям шла тонкая резьба в виде переплетающихся ветвей, повторяющая узор на потолке моей комнаты.

Большие задние колёса имели золотистые спицы, которые вспыхивали бликами при каждом движении, ловя свет лампы, а небольшие передние колёсики поворачивались почти бесшумно, словно плыли по воздуху.

На сиденье лежали подушки. Несколько небольших, специально подобранных под форму спины.

Очевидно, герцог решил, что после вчерашнего провала с браслетом безопаснее дарить мне вещи, входящие в условия лечения и ухода. Вещи, которые нельзя вернуть, потому что они стали частью процесса исцеления.

Сам герцог вошёл последним.

Руаль был без сюртука, в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и тёмном жилете. Вид был домашний, почти обыденный, что сбивало с толку больше, чем парадный камзол.

Рукава обнажали предплечья, где иногда проступала чешуя, но сейчас кожа была гладкой. Волосы перехвачены на затылке кожаным шнурком, но несколько прядей выбились и падали на лоб, смягчая резкость черт.

В руках у него не было чёрной бархатной коробки. Не было цветов. Не было ничего, что можно было бы истолковать как попытку купить моё расположение.

Я испытала облегчение. И что-то ещё, странное и тёплое, в чём не захотела разбираться вслух.

Его взгляд сразу остановился на мне. Не на кресле. Не на подушках. На мне.

— Вы сидите, — констатировал он.

Я едва не ответила, что тоже это заметила, но выражение его лица заставило промолчать. Он выглядел удивлённым. Нет. Не просто удивлённым. Довольным.

На несколько мгновений холодная строгость исчезла с его лица. Бирюзовые глаза стали ярче, уголок рта едва заметно дрогнул в тени улыбки. Он гордился мной. Почти так же, как Мелли. Только тут же вспомнил, что герцогам не положено демонстрировать подобные чувства открыто, и лицо снова стало непроницаемым, как маска.

— Уже двадцать четыре минуты, — сообщила Мелли прежде, чем я успела её остановить. — И госпожа почти не опирается на подушки. Сама держит корпус.

— Я опираюсь на шесть подушек, — возразила я.

— На пять, — уверенно заявила Мелли. — Шестую я только что добавила, но она декоративная.

— Ты только что добавила шестую.

Руаль посмотрел на сооружение за моей спиной, оценивая конструкцию.

— Возможно, нужно было заказать ещё. Для надёжности.

Я прищурилась.

— Он сказал это совершенно серьёзно, — пожаловалась я Мелли.

Та задумчиво осмотрела кровать.

— Пара небольших не помешала бы. Сбоку. Чтобы не заваливаться.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Больше подушек в этой комнате не будет. Иначе я сама ничему не научусь!

Вейрен прокашлялся, скрывая улыбку в бороде.

— Рад, что настроение у вас боевое, миледи. Оно понадобится. Терпение — ресурс исчерпаемый, а упрямство — вечное.

Он подошёл к кровати и провёл ладонью перед моим лицом, проверяя реакцию зрачков на свет. Затем коснулся пальцами шеи, плеч, запястий, измеряя пульс и температуру. Его руки были сухими, тёплыми, движения профессиональными и лишёнными суеты.

— Головокружение?

— Немного в первые минуты. Сейчас прошло, — ответила я.

— Тошнота?

— Нет, — выдохнула я.

— Боль?

— Тянет между лопатками. В пояснице почти не чувствую. Только давление.

Он кивнул и присел на край кровати, оказавшись на одном уровне со мной.

— Сегодня мы попробуем пересадить вас в кресло.

Я снова посмотрела на него. Потом на кресло.

Расстояние между кроватью и сиденьем было ничтожным. Меньше двух шагов. Пространство, которое я раньше преодолевала за секунду.

Но мне оно показалось пропастью. Без дна. С острыми камнями внизу.

Вейрен заметил, как мои пальцы сильнее стиснули покрывало, впиваясь в ткань.

— Мы не станем торопиться, — сказал он спокойно. — Сначала опустим спинку кровати ещё немного, чтобы снизить нагрузку. Затем повернём вас боком. Один человек поддержит плечи и позвоночник, другой — ноги. Третий подвинет кресло как можно ближе, заблокирует колёса.

— Третий? — переспросила я, чувствуя, как желудок сжимается.

— Это не значит, что вас будут ронять. Это значит, что процесс будет контролируемым.

— А зачем тогда третий? Если двое могут справиться?

Магистр вздохнул, терпя мое недоверие.

— Потому что кресло само к вам пока не подъедет, миледи. И нам нужна страховка.

Я посмотрела на лакеев. Оба старались выглядеть спокойными, профессиональными. Но один уже трижды переступил с ноги на ногу, второй не сводил глаз с моего позвоночника, словно видел его сквозь ткань сорочки и заранее представлял, как ломает его повторно одним неверным движением.

Мелли тоже побледнела. Она помнила нашу первую попытку перевернуть меня в доме матери гораздо лучше, чем хотелось бы обоим. Помнила хруст, крик, ужас в своих глазах.

— Я могу остаться в кровати ещё на день, — сказала я тихо. — Посидеть. Привыкнуть.

— Можете, — согласился Вейрен. — И завтра вам будет страшно ровно так же. А послезавтра — ещё сильнее. Страх имеет свойство накапливаться, если его не преодолевать.

Это было правдой. Жестокой, но правдой.

Я ненавидела его за эту ясность.

— Кресло позволит вам покинуть комнату, — продолжил он мягче. — Изменить положение тела. Начать укреплять мышцы. Вам необходимо привыкать к вертикальной нагрузке постепенно. Чем дольше мы откладываем, тем труднее будет потом. Атрофия мышц прогрессирует быстрее, чем вы думаете.

Покинуть комнату. Раньше это казалось несбыточной мечтой.

Я посмотрела на окно.

Из кровати был виден только верх сада: ветви деревьев, кусок серого неба, крыша дальней беседки. Всё остальное скрывал широкий подоконник. Мир был обрезан рамой.

Где-то там были дорожки. Цветы, которые я не нюхала месяцами. Фонтаны. Люди, которые ходили, бегали, танцевали, не думая о каждом движении, о каждом сокращении мышцы.

— Хорошо, — сказала я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Мелли быстро подошла ко мне, её глаза сияли.

— Я буду рядом. Держу вас за руку.

— Знаю.

Вейрен начал отдавать короткие, чёткие распоряжения. Лакеи подвинули кресло к кровати. Один зафиксировал колёса специальным рычагом с тихим щелчком. Второй убрал съёмный подлокотник со стороны матраса, освобождая пространство для манёвра. Мелли вытянула из-под одеяла мои ноги и осторожно поправила сорочку, чтобы ткань не сбилась в складки.

Я не смотрела вниз.

Мне всё ещё было трудно видеть собственные ноги, лежащие неподвижно и послушно только чужим рукам. Они казались чужими. Отрезанными.