Сначала повернём вас, — объяснял Вейрен, глядя мне в глаза, а не на тело. — Очень медленно. Спину держим ровно. Никаких рывков. Вы дышите. На выдохе мы двигаемся.

Лакей шагнул ко мне.

Я увидела его руки. Большие, красные, с коротко обрезанными ногтями. Рабочие руки.

Он не хотел причинить мне боль. Я это понимала разумом.

Но тело помнило другое. Помнило, как пальцы матери впивались в плечо, пытаясь поднять меня силой. Помнило, как носилки качались на неровной дороге. Как Мелли теряла опору и я падала. Как позвоночник вспыхивал огнём от малейшего неверного движения, превращаясь в раскалённый прут.

Воздуха стало мало. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками.

— Подождите, — попросила я.

Все замерли. Лакей отдёрнул руки, словно обжёгся.

— Что-то болит? — быстро спросил Вейрен, наклоняясь ближе.

— Нет.

— Тогда что?

— Страшно.

Лакей отступил, явно с облегчением, что причина не в физической боли, которую он мог бы не рассчитать.

Я попыталась вдохнуть глубже. Не получалось. Лёгкие не слушались, отказывались наполняться воздухом.

— Флорис?

Голос Руаля прозвучал ближе. Не громко. Не властно. Просто рядом.

Я подняла голову.

Он стоял у кровати. Не нависал, заслоняя свет. Не отдавал приказов. Просто смотрел на меня, и в его глазах не было ни раздражения, ни нетерпения. Только внимание. Сосредоточенное, тяжёлое внимание.

— Я справлюсь, — сказала я, хотя голос дрогнул.

— Я не сомневаюсь, — ответил он.

— Тогда почему Вы так смотрите?

— Потому что вы боитесь. И имеете право.

Мне захотелось возразить. Сказать, что я не боюсь. Что мне просто нужно несколько секунд, чтобы собраться. Что я не беспомощная девица, которую следует успокаивать как ребёнка.

Но это была бы ложь. А ложь в этой комнате, среди людей, которые видели меня на дне, казалась ненужной роскошью.

— Да, — призналась я. — Боюсь.

Руаль перевёл взгляд на Вейрена.

— Я перенесу её.

Магистр нахмурился, скептически приподняв бровь.

— Ваша светлость, здесь важна не сила. Здесь важна техника. Любое неверное движение…

— Я знаю, — перебил его герцог. — Нужно удерживать позвоночник в одном положении. Не сгибать. Не скручивать.

— Вы держали её раньше, когда она была без сознания и…

— Я не была без сознания, — напомнила я тихо.

Руаль едва заметно поморщился. Очевидно, воспоминание о том, как он вынес меня из дома матери, окровавленную и сломанную, не принадлежало к числу приятных. Или он просто не любил вспоминать моменты, когда потерял контроль над ситуацией.

— Вы действительно сможете удержать её ровно, — признал Вейрен после паузы. — У вас есть преимущество силы. Но нужно действовать точно по моим указаниям. Шаг за шагом.

— Буду.

Герцог снова посмотрел на меня.

Я ждала, что он просто наклонится и поднимет. Как тогда. Без предупреждения, потому что решил, что так будет быстрее и безопаснее. Что его решение важнее моего страха.

Но он не двигался.

— Можно? — спросил Руаль.

Одно слово.

Такое простое, что сначала я не поняла его смысла. В голове возникло эхо: можно?

— Что?

— Позволите мне вас перенести?

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что я слышала, как тикают часы на столике.

Мелли перестала поправлять край сорочки. Лакеи отвели глаза, сделав вид, что изучают узор на ковре. Даже Вейрен молчал, наблюдая за нами с интересом учёного, столкнувшегося с аномалией.

Руаль ждал. Он не распоряжался моим телом, как вещью.

Не объяснял, что будет безопаснее и эффективнее.

Не говорил, что у нас нет времени спорить и нужно действовать.

Он спрашивал.

И оставлял решение за мной. За женщиной, которая не могла сделать шаг, но могла сказать «нет».

Я посмотрела на его руки. На длинные пальцы, сильные и уверенные. На чёрную чешую, едва заметно проступавшую возле запястий, скрытую манжетой рубашки. Эти руки могли удержать многотонную каменную арку. Могли раскрошить гранит в пыль.

Но сейчас он не касался меня без разрешения. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, ожидая приглашения.

— Можно, — сказала я.

Что-то изменилось в его взгляде. Не торжество. Не облегчение. Скорее осторожность человека, которому доверили хрупкую, бесценную вещь, разбить которую он боялся больше всего на свете.

Он подошёл ближе.

— Одну руку под плечи, — начал объяснять Вейрен, возвращаясь в роль инструктора. — Вторую под бёдра. Не под колени, иначе поясница прогнётся. Миледи, обхватите герцога за шею. Не пытайтесь помогать корпусом, расслабьтесь. Доверьтесь ему.

Руаль наклонился.

От него пахло чистой тканью, нагретой солнцем, дымом камина и чем-то прохладным, почти хвойным. Запахом леса после грозы.

Одна ладонь легла мне под лопатки, широкая и тёплая. Вторая скользнула под бёдра поверх ткани сорочки, осторожно, не сдавливая.

— Так больно? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Нет.

— А так?

Он чуть изменил положение руки, проверяя точку опоры.

— Тоже нет.

— Если почувствуете боль, скажите сразу. Не терпите.

— Скажу, — прошептала я.

— Не терпите, Флорис.

Я посмотрела на него.

— Вы всем своим приказам противоречите следующим?

— Только тем, которые плохо сформулированы или не учитывают реальность, — ответил герцог серьёзно.

Я осторожно обхватила его за шею. Кожа была горячей. Волосы Руаля коснулись моей руки, щекоча запястье. Я почувствовала, как он вдохнул и на мгновение замер, напрягая мышцы.

— Готовы? — спросил Вейрен.

— Нет, — честно ответила я. Сердце колотилось где-то в горле.

Магистр открыл рот, чтобы возразить.

— Но делайте, — закончила я за него.

Руаль поднял меня.

На этот раз не было резкого рывка. Не было ощущения падения.

Матрас медленно ушёл из-под тела. Давление переместилось на его руки и грудь. Я судорожно вцепилась пальцами в ворот его рубашки, ожидая знакомого огненного удара в позвоночник, который обычно сопровождал любое движение.

Боль пришла.

Но слабая. Тянущая. Терпимая. Как напоминание, а не как наказание.

— Спина ровно, — говорил Вейрен, идя рядом и контролируя процесс. — Не поворачивайте её корпус. Развернитесь сами. Медленно. Смотрите на кресло.

Руаль сделал шаг. Потом второй.

Расстояние до кресла действительно оказалось ничтожным. Но за эти несколько секунд я успела услышать собственное сердце, почувствовать тепло его тела, ритмичное биение которого отдавалось мне в грудь, и понять, что он держит меня так осторожно, словно моя хрупкость была не раздражающим недостатком, а фактом, который он обязан учитывать. Как учитывают хрупкость древней вазы или крыльев бабочки.

— Опускайте, — велел Вейрен. — Сначала бедра. Теперь спину. Не отпускайте сразу. Поддерживайте вес, пока Мелли не поправит подушки.

Кресло обняло меня мягким бархатом. Прохладным и гладким.

Руаль продолжал поддерживать плечи, пока Мелли подкладывала подушки и поправляла мою сорочку, убирая складки. Затем Вейрен закрепил широкий ремень под грудью, не позволяющий сползти вперёд при возможном головокружении.

— Теперь можете отпустить, — сказал он.

Руаль убрал руки. На мгновенье он склонился ко мне, словно поправляя подушку. Его рука погладила подушку, а я понимала, что подушка не требовала этого.

Я сидела в кресле.

Не на кровати, окружённая стеной из подушек, ограничивающей мир размерами матраса.

В кресле.

Колёса подо мной казались чем-то невероятным. Они означали движение. Не настоящее, не то, которое давали ноги, но всё же движение. Просто возможность менять перспективу.

Мелли опустилась передо мной на колени, проверяя, удобно ли ногам.

— Вам больно?

— Нет.

— Совсем?

— Спина тянет. Но это… нормально.

Вейрен проверил положение ремня, затянув его на одно деление.

— Это нормально. Через несколько минут может закружиться голова. Если начнёт тошнить — скажите.

Я положила ладони на подлокотники. Дерево было гладким, тёплым от солнца, пробивавшегося сквозь окно.

Руаль стоял рядом.

Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. Почему-то после того, как он держал меня на руках, смотрел на меня снизу вверх, смотреть на него стало труднее. Слишком много эмоций осталось в воздухе, слишком много границ было стёрто.

— Подлокотники снимаются, — объяснял Вейрен, демонстрируя механизм. — Здесь рычаг для фиксации колёс. Пока самостоятельно управлять креслом рано. Мышцы спины ещё слабы. Через несколько дней попробуем. Не больше получаса сегодня.

— Полчаса? — переспросила я, чувствуя прилив энергии.

— Начнём с пятнадцати минут. Первая прогулка должна быть короткой.

— Я уже просидела почти полчаса на кровати! — возмутилась я.

— Кровать не движется. Кресло создаёт другую нагрузку на вестибулярный аппарат.

— Кресло тоже пока стоит.

— Вы удивительно много спорите для человека, которому недавно запрещали даже приподнимать голову без помощи, — усмехнулся Вейрен.

— Я наверстываю упущенное, — парировала я.

— Хороший признак. Спор означает наличие сил.

Лакеи убрали лишние подушки с кровати и отступили к двери, сливаясь с тенями. Мелли продолжала суетиться вокруг кресла, поправляя всё, до чего могла дотянуться, хотя всё лежало идеально.

— Мелли.

— Что?

— Если ты добавишь ещё одну подушку, я не помещусь в дверной проём. И мы застрянем.

Она отступила, смущённо улыбнувшись.

— Хорошо. Просто хотела, чтобы вам было мягче.

Я взялась за обод колеса и попробовала толкнуть. Кресло не сдвинулось. Заблокировано.

— Фиксатор, — напомнил Вейрен.

— Я знала. Просто проверяла.

— Конечно.

Руаль неожиданно произнёс:

— Оставьте нас на минуту.

Мелли посмотрела на меня, вопросительно подняв брови. Я едва заметно кивнула.

Вейрен собрал инструменты в кожаный футляр.

— Пять минут. Затем миледи нужно либо вернуть в кровать для отдыха, либо начать движение. Не оставляйте кресло без фиксатора на уклоне.

— В моей спальне нет уклона, — заметила я.

— В вашем характере достаточно, чтобы создать искусственный, — буркнул магистр, но в его глазах мелькнула улыбка.

Он вышел вслед за слугами. Мелли задержалась у двери, колеблясь, но я снова кивнула, и она тоже покинула комнату, плотно закрыв дверь.

Мы с герцогом остались вдвоём.

Тишина в комнате стала другой. Руаль стоял возле окна, спиной ко мне, глядя на сад. Я сидела посреди комнаты, впервые оказавшись не ниже него только потому, что лежала. Теперь наши взгляды могли встретиться на равных.

Он повернулся ко мне.

В руках у него по-прежнему ничего не было. Ни коробки с бриллиантами. Ни документов. Ни очередного договора, за которым можно было спрятаться от человеческих чувств.

— Я был неправ, — сказал он.

Я не ожидала. Поэтому сначала просто смотрела, не понимая, о чём речь. О кресле? О процедуре?

Руаль не отвёл глаз. Его бирюзовые глаза были серьёзными, лишёнными привычной насмешки.

— Мне не следовало обвинять вас без доказательств. В том, что ваза упала не случайно. И в том, что арка…

Он не договорил, но смысл был ясен.

Он признавал свою ошибку. Не оправдывался. Не ссылался на обстоятельства, на Глорию, на подозрения общества. Просто признал, что поступил плохо.

В груди что-то дрогнуло. Совсем не там, где отзывалась магическая нить. Глубже. Там, где хранилась обида, которую я считала неустранимой.