Дверь за моей спиной закрылась. Сухой, тяжелый звук дуба, входящего в косяк, отозвался вибрацией в ладони, которой я всё ещё сжимал ручку.

Я стоял в коридоре, не двигаясь. Внутри меня, под кожей, где обычно текла спокойная, размеренная кровь человека, медленно и тяжело ворочался зверь. Он чувствовал мое раздражение. Он чуял запах озона, лекарственных трав и того странного, электрического напряжения, которое осталось в комнате Флорис.

Из-за двери доносился тихий, ритмичный скрежет. Мелли собирала осколки. Фарфор тихо позвякивал о металлический совок. Потом раздался приглушённый голос горничной, но слова терялись в толстых стенах.

Я медленно разжал пальцы. На коже остались красные следы от вдавившегося в ладонь металла.

Ваза не просто упала.

Я помнил, как она стояла, когда вошел. Высокий, тяжелый фарфор. Столик был придвинут к стене, а ваза стояла не на самом краю. Чтобы она упала, нужно было задеть столик. Или толкнуть его.

Но я не видел, как она падала. Я услышал грохот, обернулся и увидел лишь последствия.

Мой разум, привыкший выстраивать безупречные логические цепочки, сложил два факта: слова Глории и разбитый фарфор. И выдал готовый, удобный вывод.

Я провел ладонью по лицу, чувствуя жар от кожи.

Глория уехала. Она оставила в коридоре тяжелый, удушающий шлейф своих духов, который сейчас тошнотворно смешивался с запахами дома. Она требовала выбора. Она кричала о своей уязвленной гордости, о потраченном времени, о даре, который должен был укрепить мой род.

А Флорис… Флорис лежала в нескольких шагах от меня, прикованная к постели, и смотрела на меня так, словно я был грязью на ее туфлях.

«Для меня Вы просто дополнение к лечению».

Эти слова звенели в ушах, перекрывая треск камина в кабинете, куда я наконец направился.

Я толкнул дверь кабинета. Тяжелое дерево с глухим стоном ударилось о стену. Управляющий, стоявший у письменного стола с пачкой бумаг, вздрогнул и быстро обернулся.

— Ваша светлость. Я как раз собирался доложить, что господин Вейрен распорядился доставить еще два кристалла к завтрашнему утру. Поставщик требует подтверждения оплаты, поскольку сумма…

— Подтвердите, — бросил я, срывая с рук перчатки и швыряя их на стол. Одна упала на пол, но я не наклонился, чтобы поднять ее. — Мне нужны сведения о семье Моллард.

Управляющий замер.

— Они уже собраны для оформления брачного договора, ваша светлость. Вас интересует еще что-то? Дополнительные финансовые сведения?

— Нет. Про финансовое положение семьи я уже в курсе. Меня интересуют магические. И генеалогические.

Он слегка приподнял брови, но тут же вернул лицу привычное бесстрастное выражение.

— Сейчас раздобуду.

— Немедленно.

Управляющий поклонился и вышел, стараясь не смотреть на мою вторую перчатку, валяющуюся на паркете. Это была не его работа — поднимать перчатки с пола. Это была работа горничной.

Я подошел к окну. Экипаж Глории уже уехал. На влажном гравии остались глубокие, рваные колеи.

Она уехала в ярости. Завтра столица будет гудеть. Газетчики будут искать сенсацию, светские львицы — повод для сплетен. Глория могла рассказать всё. Могла представить себя обманутой невестой, которую бросили ради калеки.

Но меня это не волновало.

В голове, назойливо и больно, пульсировала другая мысль.

До разговора с ней мне ни разу не пришло в голову, что Флорис могла намеренно обрушить арку. Я допускал, что она рассчитывала на благодарность. На щедрую награду. В первые минуты после происшествия, когда я держал камень, а она задыхалась от боли, мне даже показалось, что ее мать немедленно попытается превратить случившееся в выгодную сделку.

В отношении мадам Моллард я оказался прав.

Но сама Флорис?

Она отказалась от денег. Только на лечение. Она отказалась от брака. Она торговалась не за титул, не за поместья, а за возможность уйти. За Мелли. За врачей.

Если она действительно готовила падение арки, то выбрала удивительно сложный, болезненный и опасный способ добиться цели.

В коридоре послышались быстрые шаги. Управляющий вернулся с темной папкой, перевязанной серой тесьмой. Следом вошел секретарь, прижимая к груди две толстые книги в потертых кожаных переплетах.

— Род Моллард, ваша светлость, — произнес управляющий, укладывая папку на стол. — Здесь сведения за последние четыре поколения. Отдельно выписки из Королевского реестра даров и результаты обязательного освидетельствования мисс Флорис Моллард.

— Когда проводилось освидетельствование?

Секретарь открыл верхнюю книгу, перелистывая тонкие, шуршащие страницы.

— Первое в двенадцать лет. Повторное в шестнадцать, как положено для детей благородного происхождения, не проявивших способности при первом обследовании.

— Результаты?

— Дар не обнаружен, — прошелестел страницами управляющий.

— Совсем?

— Магический фон ниже среднего. Каналы развиты слабо. Признаков стихийного, пространственного или ментального дара нет.

— Ошибка возможна?

Мужчины переглянулись.

— Теоретически, — осторожно ответил секретарь, — бывают поздние проявления. После сильного стресса или магического воздействия. Но речь обычно идет о слабых способностях. Нагреть воду. Зажечь свечу. Для значительного телекинетического воздействия, способного сдвинуть многотонную арку, необходимы развитые каналы. Они проявились бы при освидетельствовании.

— А род?

Управляющий развязал тесьму и разложил передо мной несколько страниц с сухими, безжалостными строчками.

— Молларды магией обделены. За последние сто двадцать лет ни одного дара выше третьей категории. У прадеда мисс Моллард по материнской линии была способность ненадолго сохранять свежесть срезанных цветов. У одной из двоюродных бабок — слабая чувствительность к перемене погоды.

Я взял выписку. Имя Флорис было выведено ровным канцелярским почерком. Возле графы «установленный дар» стоял прочерк.

Не слабый дар. Не скрытый. Никакого.

Глория знала это. Она сама сказала, что Флорис — женщина без состояния, здоровья и дара. А затем предположила, что та обрушила арку. Не потому, что обладала сведениями. А потому, что ей требовалось объяснение, при котором Флорис переставала быть жертвой и становилась расчетливой обманщицей. Так Глории было легче ненавидеть ее.

А мне оказалось слишком легко поверить.

Я вспомнил слова его величества. Этот неприятный разговор, который состоялся у нас с королем наедине. «Ты понимаешь, что ты должен принять участие в жизни этой девушки после того, что с ней произошло!», — слышался голос короля. Он вообще говорил редко. В основном слушал. «Я не против помочь деньгами!», — произнес я. «Ты прекрасно знаешь, о чем идет речь!», — произнес король после долгой паузы. «Я не хочу на ней жениться!», — спорил я. «У тебя есть… так называемая невеста…», — вздохнул король, стоя у окна. — «Наша Глория, разумеется, блистательный бриллиант. Но вряд ли она когда-нибудь бросилась бы спасать тебя. Я бы задумался на твоем месте!». «Я не требовал спасения!», — разозлился я. «А девушка об этом знала?» — произнес король и посмотрел на меня пристально.

— Ваша светлость? — осторожно позвал секретарь. — Нужно ли запросить дополнительное обследование?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком резко. Я слышал, как сухо он вышел из моего горла.

— Разумеется, — секретарь опустил голову.

— Никому не сообщать об этом запросе.

Они собрали документы. Я дождался, пока дверь кабинета закроется, и снова посмотрел на выписку, которую почему-то оставил у себя.

Ваза могла упасть. Мелли поставила ее близко к краю. Задела столик подносом. Половицы в старой части дома слегка вибрировали. Я сам только что захлопнул дверь так, что задрожали стёкла. Фарфору не требовалась магия, чтобы разбиться. Только неудачное положение и время.

Я подошел к камину и бросил выписку в огонь. Бумага скрутилась, почернела по краям и быстро занялась, рассыпаясь в серый пепел.

В памяти снова возникло лицо Флорис. Она не оправдывалась сразу. Она смотрела на меня, будто пыталась понять, действительно ли я способен снова обвинить ее. Потом заговорила. О мокрой простыне. О боли. О том, чего ей стоили мои подозрения.

Я вспомнил, а увидел ее в комнате матери.

Она лежала в холодной комнате, без лечения, пока я занимался расследованием, королевскими требованиями и Глорией. Я мог вмешаться еще в павильоне. Мог приказать доставить Флорис в дворцовый лечебный корпус. Мог выяснить ее состояние вечером.

Я не сделал ничего. А сегодня вошел в ее комнату и сообщил, что она, возможно, сама устроила падение арки.

Под ребрами шевельнулось тяжелое, холодное чувство. Оно не было похоже на раскаяние — я не умел раскаиваться. Оно было похоже на осознание того, что я, Руаль Эдельгейм, нарушил собственный кодекс. Я судил без доказательств. Я позволил чужой истерике и собственному раздражению заменить факты.

Я взял со стола перо и подвинул к себе чистый лист. Чернила легли на бумагу неровным пятном.

«Мисс Моллард».

Я остановился. Что писать дальше? «Я был неправ». Слишком категорично. «Я позволил себе необоснованное предположение». Звучит как начало отчёта для Совета лордов.

Я зачеркнул строку. Взял новый лист.

«Прошу простить мою резкость».

Резкость? Я не повысил голос. Не оскорбил ее. Лишь задал несколько вопросов. От которых она побледнела сильнее, чем после процедуры Вейрена.

Перо замерло над бумагой. Капля чернил сорвалась и оставила кляксу, похожую на раздавленное насекомое.

Сказать лично было бы проще. Я мог вернуться в комнату. Она по-прежнему находилась в нескольких десятках шагов. Достаточно пройти по коридору, открыть дверь и произнести несколько слов.

Но на практике Флорис Моллард почему-то никогда не ограничивалась тем, что от нее ожидали. Она потребовала взаимной верности. Потребовала взять Мелли. Отказалась изображать благодарность. Сообщила, что я не стою ее ног.

Я смял лист. Бумага хрустнула в руке. Я бросил ее в камин.

Нет. Возвращаться сейчас было неразумно. Она устала. Только что перенесла болезненную процедуру. Разговор с Глорией, который Флорис, несомненно, слышала, тоже не способствовал спокойствию. Ей нужно было отдохнуть.

И мне стоило выбрать более подходящий способ дать понять, что конфликт исчерпан. Способ, который не требовал новых объяснений и не ставил меня в унизительную позицию оправдывающегося мальчишки.

Глория никогда не любила долгие разговоры после ссор. Однажды я не приехал на ее выступление. На следующее утро она отказалась меня принять. Я отправил сапфировые серьги. Вечером Глория сама написала, что готова простить мою забывчивость. В другой раз потребовалась бриллиантовая брошь. После особенно неприятного спора о будущем союзе — колье.

Драгоценности решали всё. Они были понятным языком, на котором говорил весь высший свет. Язык веса, чистоты и стоимости.

Я потянулся к колокольчику и вызвал управляющего.

Он появился почти сразу.

— Ваша светлость?

— Вызовите ювелира.

Управляющий взглянул на часы на стене.

— Сейчас? Большинство лавок уже закрывается.

— Тогда найдите ту, которая еще работает. Или разбудите того, кто работает.

Он поклонился, но не спешил уходить.

— Что именно требуется, ваша светлость? Возможно, в доме уже имеется подходящее украшение. В сокровищнице…

— Новое, — отрезал я.

— Для леди Вандер? — вопрос прозвучал осторожно.

Я посмотрел на него. Управляющий побледнел, поняв свою ошибку.

— Для мисс Моллард.

— Разумеется. Какое именно украшение?

Я не знал. Глория любила крупные камни. Украшения, которые можно было заметить с противоположного конца зала. Предпочитала золото, потому что оно подходило к ее волосам.

Что предпочитала Флорис? Я попытался вспомнить ее на выставке до падения арки. Вишневое платье. Волосы собраны наверх. На шее что-то блестело. Или это была золотая пыль от разрушенной лепнины? Сегодня на ней не было никаких украшений. Только тонкая сорочка.

Серьги могли мешать, пока она лежала. Колье тоже. Кольцо выглядело бы двусмысленно перед свадьбой.

— Браслет, — решил я.

— Какой камень?

— Бриллианты.

Управляющий слегка кашлянул.

— Только бриллианты?

— А этого разве недостаточно?

— Нет, ваша светлость. Разумеется, достаточно. Я лишь уточняю металл и исполнение.

Ювелирные изделия никогда не требовали столько вопросов, когда я выбирал их для Глории. Возможно, потому, что она заранее сообщала, что именно желает получить. Флорис не сообщила. Она вообще ничего мне не сообщала.

— Белое золото, — сказал я, глядя в окно, где во тьме сада горели редкие фонари. — Ничего тяжёлого. Массивные звенья будут давить на кость, когда она лежит. Оно должно быть лёгким. Она должна суметь надеть его сейчас, одной рукой.

Управляющий кивнул, делая пометки в блокноте.

— Размер запястья?

Я замолчал. Я держал Флорис на руках. Чувствовал, насколько она легкая, хотя сама она, вероятно, была уверена в обратном. Помнил, как ее пальцы вцепились в мой сюртук, когда я выносил ее через парадную дверь. Но размер запястья не измерял.

— Узнайте у Мелли.

— Так, смею предположить, подарок перестанет быть неожиданным.

— Тогда возьмите регулируемый. С застежкой, которую можно ослабить.

— Понимаю. Нужна ли надпись?

Я посмотрел на тлеющие в камине остатки письма. «Прости, пожалуйста». Эти два слова возникли неожиданно и прозвучали почти нелепо. Так просили прощения дети, разбившие окно. Я был герцогом Эдельгеймом. Я не мог отправить женщине браслет стоимостью в несколько тысяч золотых с запиской, составленной как извинение гимназиста.

— Нет.

— Совсем без карточки?

— Укажите, что подарок от меня.

— По какому случаю?

— Без случая.

Управляющий закрыл блокнот. Он посмотрел на меня. Мне не понравился его взгляд. Слишком внимательный. Словно он пытался понять то, в чем я сам еще не разобрался.

— Она поймет, — добавил я сухо.

— Разумеется, ваша светлость.

На этот раз он ушел.

Я остался возле стола. В кабинете стало тихо. Только часы отсчитывали секунды, да в камине тихо потрескивали угли, доедая бумагу.

Вопрос был решён. До утра ювелир пришлет несколько вариантов. Я выберу лучший. Браслет доставят Флорис вместе с завтраком. Она откроет футляр, увидит холодный, безупречный свет бриллиантов и поймет, что я не держу на нее зла. Что сожалею о сказанном.

Не обязательно было произносить каждую мысль вслух. Поступки всегда значили больше слов. Бриллианты — вполне ясный поступок. Глория понимала. Флорис тоже поймет.

Я поднял с пола вторую перчатку, тщательно расправил пальцы и положил рядом с первой. Все снова находилось на своих местах. Я допустил резкость. Исправил ее. Конфликт был закончен.

В конце концов, все женщины любят бриллианты.