Грохот заставил герцога замереть на пороге. Он даже не обернулся сразу. Его плечи напряглись, рука на ручке двери побелела.

Белый фарфор разлетелся по паркету. Вода растеклась по полу, образуя мутное пятно, в котором плавали мокрые, измятые лепестки хризантем.

Эдельгейм медленно обернулся.

Сначала посмотрел на разбитую вазу. Затем — на столик у противоположной стены. И только потом на меня.

В его бирюзовых глазах не было удивления. Было внимание. Хищное, сосредоточенное внимание зверя, который учуял запах крови или магии.

— Что это было?

Его голос прозвучал тихо. Опасно тихо.

— Ваза упала, — ответила я. Мой голос вышел хриплым, но ровным.

— Я вижу.

Его взгляд опустился на мои руки, лежавшие поверх одеяла. Пальцы были расслаблены, ладони открыты. Я специально не сжимала их в кулаки, чтобы не выдать усилия. Хотя усилий почти и не было. Достаточно было желания. Желания разрушить эту тишину.

Между кроватью и столиком было не меньше пяти шагов. Пять шагов пропасти, которую я не могла преодолеть ногами.

— Вы её не касались, — констатировал он.

— Как видите, мне это было бы довольно сложно, — парировала я, стараясь, чтобы в тоне не звучало вызова. Только факт.

Он отпустил дверную ручку и вернулся в комнату. Дверь осталась приоткрытой, но он занял собой всё пространство проёма, отсекая коридор.

Подавленность, которая ещё минуту назад делала его фигуру тяжёлой и уставшей, исчезла с его лица. Осталась только холодная, нехорошая настороженность во взгляде. Он стал другим. Более острым. Более драконьим.

— Я только что сказал Глории, что вы не обладаете даром, способным обрушить каменную арку, — произнёс он, подходя ближе.

У меня похолодели пальцы. Не от страха. От осознания того, насколько тонкой стала грань между моей тайной и его подозрениями.

— И?

— Похоже, я поторопился с выводами.

Он остановился возле кровати. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала исходящий от него жар. Драконы всегда были горячее людей. Сейчас этот жар казался удушающим.

— Вы сейчас обвиняете меня в том, что я обрушила на себя несколько тонн камня? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Я пока лишь пытаюсь понять, почему предметы падают в нескольких шагах от женщины, которая не способна до них дотянуться, — ответил он.

Его взгляд скользнул по моим ногам, скрытым под одеялом, затем вернулся к лицу. В нём читался расчёт. Он складывал пазл: моя «случайная» встреча, мое «случайное» спасение, теперь этот «случайный» инцидент.

— Возможно, потому что их плохо поставили, — предложила я слабую версию.

— Ну конечно.

В его голосе прозвучало то самое недоверие, которое я уже слышала под аркой. Сухое, язвительное.

— Сначала вы случайно оказываетесь рядом со мной. Затем случайно бросаетесь меня спасать. А теперь в вашем присутствии случайно падают предметы.

— Вы отвратительны, — выпалила я. Слова вырвались сами, прежде чем я успела их взвесить.

— Зато последователен, — усмехнулся он уголком рта. Усмешка вышла холодной, полной подозрения.

— Знаете, герцог Эдельгейм! Выбирая между вами и здоровыми ногами, я выбираю здоровые ноги! Я выбираю прогулки, ощущение пола под ногами, чувство, что я могу уйти в любой момент, что я могу бежать, танцевать, что я могу обойтись без служанки, чтобы, извините, сходить в туалет! Вы слишком высокого мнения о себе, герцог! Я бы никогда не обменяла свои ноги на вас. Вы этого не стоите! Вы не стоите тех унижений и той боли, которую я пережила в доме матери, часами чувствуя под собой мокрую вонючую простыню. Так что хватит строить из себя желанный приз. Для меня вы просто дополнение к лечению. Не более!

Дверь соседней комнаты распахнулась.

— Это я!

Мелли вбежала так быстро, что едва не поскользнулась на воде, растекшейся по паркету. Её лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Она посмотрела на осколки, потом на меня — всего на мгновение, но я успела увидеть в её глазах понимание. И страх.

Она всё поняла. Вспомнила ту ночь, когда я зависла над матрасом. Вспомнила флакон, подползший к руке.

И сразу солгала.

— Это я поставила вазу на самый край, ваша светлость, — выпалила она, склоняясь в быстром, нервном реверансе. — Когда принесла молоко. Хотела потом переставить, но забыла. Замоталась с уборкой…

Герцог медленно повернулся к ней. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая сила.

— На самый край?

— Да. Я задела столик подносом. Ваза качнулась, но я решила, что она не упадёт. Это моя вина. Только моя. Прошу прощения.

Мелли говорила слишком быстро. Слова сыпались одно за другим, сбивчивые и путаные. Её пальцы дрожали, сминая край передника так сильно, что ткань побелела на костяшках.

Эдельгейм посмотрел на неё. Потом на меня.

Я молчала. Смотрела в потолок, делая вид, что меня интересует только трещина в штукатурке. Но всем телом ощущала его взгляд. Тяжёлый, сверлящий.

Он не поверил.

По крайней мере, не до конца. Он видел, как Мелли боялась. Видел, как я избегаю смотреть на него. Слишком много совпадений для человека, который привык видеть причинно-следственные связи.

Но доказательств у него не было. Только интуиция. А интуицию в суд не представишь.

— Уберите осколки, — приказал он. Голос был ровным, лишённым эмоций.

— Сейчас, ваша светлость, — Мелли бросилась к шкафу за тряпкой и совком. Она двигалась суетливо, стараясь не смотреть нам в глаза.

Герцог снова направился к двери. Но на пороге остановился. Его рука легла на косяк, пальцы барабанили по дереву короткий, ритмичный стук.

— В следующий раз ставьте вещи устойчивее, Мелли, — произнёс он, не оборачиваясь. — И проверяйте, надёжно ли они стоят. В этом доме всё должно быть на своих местах. И оставаться там, где ему положено.

— Да, ваша светлость, — прошептала Мелли, уже собирая крупные куски фарфора.

Его взгляд встретился с моим через всю комнату.

На секунду время остановилось. В его глазах вспыхнула искра — не гнева, а интереса. Тёмного, опасного интереса исследователя, который нашёл аномалию. Он знал. Он чувствовал, что здесь что-то не так. Но объяснение было логичным. И придраться к нему было невозможно.

Он оставил это странное висеть в воздухе. Невидимой угрозой. Обещанием того, что этот разговор ещё не окончен.

Затем он вышел.

Дверь закрылась мягко, но окончательно. Щелчок замка прозвучал как точка в предложении, которое мы оба прочитали, но не озвучили.

В комнате стало тихо. Только шуршание тряпки Мелли по паркету нарушало тишину.

— Госпожа… — начала она, не поднимая головы. — Простите. Я не знала, что сказать… Я чувствую, что городила чушь…

— Ты спасла меня, Мелли, — тихо ответила я.

Я смотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Внутри, под рёбрами, холодная нить успокоилась, свернувшись в тугой, тёплый клубок.

Ваза разбилась.

И впервые за долгое время я почувствовала не бессилие. А силу. Страшную, неконтролируемую, но свою.

— Сила вернётся, — сказала я, глядя на закрытую дверь. — Герцог. Он будет следить.

Мелли замерла с осколком в руке.

— Что нам делать?

— Ничего, — ответила я, закрывая глаза. — Просто ждать. И учиться как-то ею управлять… Иначе… Иначе, увидев ее, он точно решит, что я обрушила арку, чтобы выйти за него замуж.

Повисла тревожная тишина.

— Вам нельзя ему показывать силу! Ни в коем случае! — робко прошептала Мелли.

Я посмотрела на осколки и медленно кивнула.

— Ты права. Не показывать ему ничего. А когда рядом никого не будет — учиться управлять силой. Потому что в следующий раз ты можешь не успеть меня прикрыть.

— А если он всё-таки увидит?

Я посмотрела на закрытую дверь.

— Тогда он решит, что Глория была права. Что арку обрушила я.