— Могу. И буду, пока мисс Моллард сама не пожелает вас видеть.

Он двинулся дальше.

Я смотрела на потолок коридора. На бурое пятно от протечки. На знакомую трещину у лестницы. На стены дома, в котором прожила несколько лет и который за последние дни превратился в весь мой мир, в мою тюрьму.

Мама шла следом и продолжала говорить, её голос срывался на визг:

— Флорис, ты ведь не позволишь ему так со мной обращаться? Скажи ему! Объясни, что я делала всё ради тебя! Ради семьи! Я просто пыталась спасти Эвелин и детей! Ты не можешь вот так уехать! Ты даже не попрощалась!

Я повернула голову настолько, насколько позволял валик. Посмотрела на неё. На её растрёпанные волосы, на дёргающийся подбородок, на глаза, полные не любви, а страха перед потерей контроля.

— Прощай, мама, — сказала я. Тихо и ровно.

Она остановилась. Всего на мгновение. Её рот открылся, но звук не вышел.

— Газетчики приехали! Они уже окружили карету! — предупредил чей-то голос.

Секретарь торопливо приблизился к герцогу.

— Ваша светлость, перед каретой стоит задержаться. Склонитесь к мисс Моллард, позвольте камерам запечатлеть…

— Нет, — бросил герцог.

Мать бросилась за нами снова, но герцог уже толкнул парадную дверь.

С улицы ворвался сырой, холодный воздух, пахнущий мокрой мостовой и дымом. Герцог забрал свое пальто и набросил его поверх меня, как одеяло. Сам он оставался в рубашке и жилетке, которая стремительно намокала под моросью дождя.

Перед крыльцом стояла большая тёмная карета. Не обычная — широкая, с двойными дверцами и низкой подножкой. Внутри я заметила металлические крепления и мягкую обивку для носилок.

У калитки действительно толпились люди. Несколько соседей. Мальчишки. Десяток газетчиков с магическими камерами на штативах.

Увидев герцога, они оживились. Раздался глухой, низкий звук срабатывающей магии, и белая вспышка ударила в глаза, оставляя на сетчатке тёмные пятна.

Мама вскрикнула за спиной, прикрывая лицо ладонью:

— Я же говорила! Закройте ей лицо! Пледом!

Герцог даже не повернулся.

Он спустился по ступеням. Медленно. Каждый шаг был точным, выверенным. Носилки оставались ровными, словно не он нёс их на руках, а они сами плыли над землёй, подчиняясь его воле.

Я смотрела на его лицо. Он не улыбался. Не пытался выглядеть благородным перед камерами. Не смотрел на газетчиков. Он следил только за ступенями и за тем, чтобы меня не тряхнуло. Его челюсть была сжата, а в глазах горел тот самый древний, хищный огонь, который я видела в тот день под аркой.

У кареты его ждали кучер и ещё один слуга. Они распахнули двери.

Герцог сам установил носилки внутрь, аккуратно вставив раму в металлические пазы, и закрепил их мягкими, но тугими ремнями. Только после этого выпрямился, стряхивая невидимую пыль с жилета.

— Не больно? — спросил он, глядя на меня.

Я прислушалась к собственному телу. Позвоночник ныл, но острой, белой боли не было.

— Не больше, чем обычно.

— Сомнительное утешение, — пробормотал он.

Он проверил последний ремень, потянув его на себя.

К крыльцу выбежала Мелли. На плече у неё висела старая сумка, в руках она держала мой небольшой чемодан и свёрток с одеждой. За ней шли слуги герцога, неся ещё два больших сундука.

Мама увидела их и закричала, забыв о приличиях:

— Это мои сундуки! Куда вы их тащите? Там мои семейные реликвии!