— Вдвоём — возможно, нет.

Герцог подошёл ближе.

— Опустите.

Носилки осторожно поставили на пол.

— Ваша светлость, мы можем снять дверь с петель, — предложил один из мужчин. — Это займёт пару минут.

— Пока вы снимете дверь, магистр Вейрен успеет состариться, а мисс Моллард — замёрзнуть.

Он расстегнул пальто, сбрасывая его на руки секретарю, который тут же подскочил, чтобы принять вещь. Под пальто он был в тёмном жилете, ткань натягивалась на широких плечах.

Потом он нагнулся и взялся за носилки сам — одной рукой под раму возле моих плеч, второй ближе к ногам.

— Ваша светлость, позвольте, это наша работа… — начал старший слуга, багровея от стыда.

— Отойдите.

Он поднял меня вместе с тяжёлой рамой так легко, словно носилки были пустыми.

Они не дрогнули. Не наклонились ни на волос. Я даже не почувствовала толчка. Просто я оказалась в движении.

Герцог повернулся боком и шагнул в дверной проём, идеально рассчитав расстояние.

Я оказалась почти на уровне его груди. Видела тёмную ткань жилета, серебряную застёжку на воротнике, каплю дождя, застрявшую в его тёмных волосах. От него пахло холодным воздухом, кожей и той самой пряной горечью, которая кружила голову. Жилет плотно облегал широкую грудь и плечи. Он не напрягался. Он обладал той нечеловеческой, пугающей силой, которая в одно мгновение удержала тонны камня.

— Держитесь, — произнёс он, не глядя на меня, следя за тем, чтобы рама не задела косяк.

— За что? — тихо спросила я. — Ремни держат.

Его взгляд на долю секунды скользнул по мне.

— Справедливо.

Он вынес меня в коридор.

Слуги стояли у стены с такими лицами, словно им только что объяснили, что всё их существование было профессиональной ошибкой.

— Лучше займитесь вещами мисс Моллард, — бросил им герцог через плечо. — Больных вы носить явно не умеете.

— Да, ваша светлость. Простите, ваша светлость, — забормотали они, исчезая в комнате.

Мама бросилась следом за нами, семеня по коридору.

— Куда вы её несёте? Через кухню будет удобнее! Там чёрный ход! У парадного входа могут стоять газетчики! Они всё испортят!

Герцог продолжал идти ровным, широким шагом. Носилки в его руках не колебались ни на волосок.

— Мы выйдем через парадную дверь.

— Но её увидят! Она в домашнем!

— В этом и состоит назначение парадных дверей, мадам. Через них выходят люди. А что вы там сами себе придумали, мне неинтересно.

— Вы не понимаете! У неё волосы не уложены, она лежит на носилках, а на улице…

Он остановился. Прямо посреди коридора.

Носилки по-прежнему оставались совершенно ровными, словно он держал не тяжёлую раму с человеком, а пустую коробку.

— Ваша дочь покидает этот дом, чтобы получить лечение, которого вы её лишили, — произнёс он, и его голос был тише обычного, но от него веяло таким холодом, что мама замолчала. — Это единственное, что сегодня имеет значение. Остальное — не ваше дело.

Мама прижала руку к груди, её лицо дёргалось.

— Я поеду с ней, — выпалила она вдруг.

— Нет.

— Что значит «нет»? Я её мать! Я обязана…

Герцог посмотрел на неё поверх моего тела. Его бирюзовые глаза были абсолютно пустыми.

— Я уже видел, как вы о ней заботитесь. В моём доме за её состоянием будут следить магистр, лекарь и две сиделки. Ваше присутствие не требуется. Но в моей карете для вас места не найдётся.

Мама побелела. Она поняла намёк. Её не пустят не потому, что она мать. А потому что она — угроза.

— Вы не можете запретить мне навещать собственную дочь!