— Там вещи госпожи Флорис, — ответила Мелли, не оборачиваясь.

— Половина платьев куплена на мои деньги!

— Половина уже не застёгивается, — сказала я из кареты, мой голос звучал глухо в замкнутом пространстве. — Можешь оставить себе. Оставьте. Там всё равно нет ничего, без чего я не проживу.

Слуги герцога пожали плечами и оставили их на крыльце.

Мелли забралась внутрь и села рядом с носилками, прижимая к себе мой чемодан, словно это было сокровище.

Герцог поднялся в карету следом и сел напротив носилок. Секретарь остался снаружи, распорядившись подать вторую карету.

Герцог закрыл одну створку двери. Вспышки камер продолжали освещать наши лица. Он задернул штору так плотно, что в карете тут же стало темно. Магический свет вспыхнул на потолке, заливая всё приятным уютным теплом.

Только сейчас до меня дошло, что не было «показательного спасения». Никаких «подержать ее за руку», чтобы газетчики успели сделать десяток снимков. И даже сейчас, когда они окружили карету в надежде поймать хоть какой-то удачный кадр, герцог не дал ни единого шанса.

— Магистр ждёт нас? — спросила я, глядя на его профиль.

— Да.

— И сегодня начнёт лечение? — в моем голосе было столько надежды, что я боялась расплакаться.

— Если сочтёт, что вы способны его перенести, — он повернул голову, и его взгляд встретился с моим. — Не пытайтесь геройствовать, мисс Моллард. Если скажете, что не можете терпеть, он остановится.

— Я скажу, — тихо ответила я.

Он кивнул, удовлетворённый.

Герцог отдал приказ кучеру.

Карета плавно тронулась, колёса застучали по булыжникам.

Несколько дней назад меня внесли в этот дом через кухню, чтобы никто не увидел моего позора, чтобы скрыть сломанную дочь от глаз общества.

Теперь герцог Эдельгейм собственными руками вынес меня через парадную дверь.

Я уезжала не к мужу. Я уезжала к врачу. Я уезжала в клетку, выстроенную по моему собственному чертежу.

Но почему-то именно его лицо, его холодные бирюзовые глаза оставались перед глазами, когда я прикрыла глаза, стараясь не думать о будущем. Мне страшно было думать о том, что скажет доктор. Больше всего на свете я боялась услышать роковые слова: «Слишком поздно!».