В его лице мелькнуло раздражение. Тонкая черта, пробежавшая по губам.

— Потому что дал слово. Мы уже это обсуждали. Моё слово имеет вес. Если я обещаю верность на год, я буду верен на год или до выздоровления. Это вопрос принципа, а не чувств.

— Но будете продолжать держать её рядом. Будете кормить её надеждами.

— Я не собираюсь запирать леди Вандер в башне и не имею права требовать, чтобы она перестала появляться в обществе. Как и вы не имеете права запрещать мне с ней разговаривать. Это часть моей жизни. Часть моего статуса.

— Я ничего вам не запрещаю, — прошептала я, понимая, что от старых привычек и планов герцог не станет отказываться ради калеки.

— Тогда мы поняли друг друга.

— Не совсем.

Он вопросительно приподнял бровь, ожидая конца фразы.

Я знала, что нужно остановиться. Нужно замолчать. Он не был моим настоящим женихом. Наш брак существовал на бумаге и должен был закончиться через год.

У меня не было права чувствовать боль. Не было права на ревность.

Но она всё равно была. Жгучая, унизительная, сдавливающая горло. Я даже не знаю, к чему ревновала. К легкости, с которой Глория парит над сценой, словно сказочная фея, когда я прикована к кровати. Или к тому, что она несомненно нравится герцогу.

— Вы считаете её лучшим выбором? — спросила я.

Герцог посмотрел на меня внимательно. Возможно, понял, что вопрос уже не касается договора. Возможно, именно поэтому ответил особенно прямо, без попыток смягчить удар дипломатией.

— Для продолжения рода и укрепления магической линии — несомненно.

Секретарь едва слышно кашлянул, подавив звук в рукаве.

Мама отвела глаза, но я увидела, как дрогнули уголки её губ. Ей было приятно. Приятно знать, что даже после брака, даже после года ухода и лечения, герцог не собирался по-настоящему выбирать меня. Что я остаюсь временной мерой, заплаткой на дыре в его репутации. А это означало, что я останусь одна. С деньгами. Брошенная и забытая всеми. И тогда у нее появляется шанс.

Я почувствовала, как что-то сжалось под рёбрами. Там, где ещё недавно жила нелепая, хрупкая благодарность за врача. Теперь от неё не осталось даже пепла.

— Понятно, — прошептала я.

— Вы сами потребовали честности, мисс Моллард. Вы сказали, что хотите знать все условия.

— Да.

— Я не стану лгать только потому, что правда вам неприятна. Ложь создаёт иллюзии, а иллюзии разрушаются болезненнее, чем реальность.

— Благодарю. Правда действительно оказалась чрезвычайно полезной. Она помогла мне окончательно понять своё место.

Он нахмурился. В его глазах мелькнуло нечто похожее на сомнение, но он быстро подавил его.

— Я не хотел вас оскорбить.

— Разумеется. Вы всего лишь объяснили, что женщина, на которой вы вынуждены жениться по приказу короля, значительно хуже той, которую вы собираетесь выбрать по собственной воле после развода.

— Я этого не говорил.

— Нет. Вы сказали гораздо изящнее. Вы назвали её «идеальной для продолжения рода».

— Вы — женщина, перед которой у меня долг, — произнёс он тихо.

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Не желание. Не интерес. Даже не выбор.

Долг.

Меня он забирал из жалости и чувства ответственности. Собирался лечить, содержать, терпеть рядом целый год, выполнять супружеский долг перед обществом, но не передо мной.

Глорию он хотел. Не любил — но хотел как женщину, как редкий дар, как будущую мать своих детей, как партнёра по силе.

Между «жалеть» и «желать» оказалась пропасть. И я лежала на самом её дне, придавленная весом собственного позвоночника и его холодного признания.

— Я больше не стану задавать вопросов о леди Вандер, — произнесла я, открывая глаза и глядя в потолок. Трещина там казалась теперь единственной линией, соединяющей меня с реальностью.

— Вероятно, так будет лучше. Для обоих.