Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий.

Секретарь возле окна едва заметно поднял голову, заинтересованно покосившись на нас. Мама, стоявшая у двери, тоже перестала шуршать юбкой, затаив дыхание.

Но герцог смотрел только на меня. Его бирюзовые глаза стали холоднее, прозрачнее. В них появилось то выражение, с которым взрослый человек решает, стоит ли объяснять ребёнку слишком сложную вещь, или лучше просто дать готовый ответ.

— Что после развода?

— Вы собираетесь жениться на ней? — эти слова дались мне тяжело.

Он не ответил сразу. Помолчал, оценивая вопрос.

— Я рассматриваю такую возможность.

Почему-то именно спокойствие, с которым он это произнёс, причинило самую сильную боль. Не «возможно». Не «я не знаю, время покажет». Не «это зависит от обстоятельств».

Он уже рассматривал. Примерял. Отводил Глории место в своей жизни после того, как избавится от неудобной обузы в моём лице. Он уже строил планы, в которых меня не было.

— Потому что любите её? — спросила я. Мне хотелось услышать «да». Хотелось, чтобы у этой боли было хоть какое-то оправдание. Любовь — это стихия. Любовь — это слабость. Люди любят вопреки логике, вопреки выгоде.

— Нет.

Я ожидала, что от этого станет легче. Что я смогу сказать себе: «Он не любит её, значит, у меня есть шанс».

Не стало. Наоборот. Внутри образовалась пустота, звенящая и гулкая.

Любовь могла пройти. Любовь иногда оказывалась ошибкой, наваждением. Люди разочаровывались, охладевали, начинали ненавидеть тех, без кого недавно не представляли жизни.

Но его интерес к Глории не был слабостью. Он был расчётом. Холодным, прагматичным выбором лучшего варианта.

— Тогда почему? — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь.

Герцог бросил короткий взгляд на секретаря, словно решая, стоит ли говорить об этом при посторонних. Старик немедленно опустил глаза в бумаги, демонстрируя абсолютную глухоту.

— Вы действительно ничего не знаете о её даре? — спросил герцог.

— Я знаю, что она умеет летать над сценой. Что она парит, как птица.

— Она владеет самолевитацией, — поправил он. — Это одна из редчайших разновидностей пространственной магии. Высший пилотаж, если можно так выразиться.

Под рёбрами будто снова дрогнула та самая холодная нить.

Я вспомнила ладонь Мелли, показывающую расстояние между моей спиной и матрасом. Вспомнила простыню, расправившуюся сама собой.

Нет. Это было совсем другое. Глория поднималась над сценой по собственной воле, кружилась, управляла каждым движением. Я однажды оторвалась от кровати на несколько мгновений — от страха, боли или лекарской магии.

Сравнивать нас было нелепо.

— Я читала газету. Там писали о таланте.

— Газеты не объясняют масштаба дара и особенностей его наследования.

В его голосе впервые появилось нечто похожее на интерес. Не тепло. Не нежность. Но то сдержанное, хищное восхищение, которое я уже слышала, когда мужчины говорили о чистокровных скакунах, древних клинках или фамильных артефактах. Восхищение вещью, обладающей огромной ценностью.