— Мелли!

Мой голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот.

Дверь за ширмой распахнулась почти мгновенно. Мелли вбежала в комнату, на ходу завязывая пояс халата. Волосы выбились из косы, спутанным гнездом легли на плечи, а на щеке краснел отпечаток края подушки.

— Что случилось? Вы упали? Спина?

Она бросилась к кровати, её глаза были полны паники, но я остановила её жестом руки. Движение далось с трудом, мышцы дрожали от напряжения.

— Ноги.

Мелли замерла посреди комнаты. В её взгляде читалось недоумение, смешанное со страхом.

— Что с ними? — прошептала Мелли, трясясь.

— Они… они болят, — прошептала я, чувствуя, как у меня от радости что-то сжимается.

Она смотрела на меня так, словно я заговорила на мёртвом языке, который никто не слышал уже сотни лет.

— Ноги?

— Ага! Обе. От бёдер до ступней. Будто внутри натянули раскалённые нити, — прошептала я, не веря своему счастью.

Мелли перевела взгляд на одеяло. Под тяжёлой тканью лежали мои ноги — неподвижные, бледные, ничем не отличавшиеся от вчерашних. Для постороннего взгляда они оставались просто частью тела, утратившей функцию.

— Но вы ведь раньше…

— Не чувствовала. А теперь чувствую, — едва не заплакала я.

Я снова попыталась пошевелить пальцами. На этот раз ничего не произошло. Возможно, первое движение мне только показалось. В предрассветной серости легко принять складку одеяла за дрогнувший палец, а игру теней — за чудо.

Но боль не была воображаемой.

Она пульсировала в коленях, растекалась по икрам, жгла ступни острым, невыносимым жаром. Я чувствовала вес одеяла, давящий на голени. Чувствовала твёрдый валик под коленями. Даже прохладный воздух, коснувшийся кожи, когда Мелли осторожно приподняла край ткани, отзывался тысячей мелких уколов.

— Позвать Вейрена? — спросила она, и в её голосе прорезалась решимость.

Я вспомнила библиотеку. Пыльные тома. Кресло, зависшее над паркетом. Ключ, который я сама вытащила из замка силой мысли, нарушив все законы физики и медицины.

— Нет, нет, нет, — возразила я.

— Госпожа!

— Подожди немного. Может, пройдёт, — произнесла я. Но я не хотела, чтобы боль прекращалась.

— Вы плачете от боли.

Только теперь я заметила влагу на щеках. Слёзы текли тихо, без звука, оставляя холодные дорожки на висках.

Мелли потянулась к шнуру звонка, висящему у изголовья.

— Не надо! — едва не закричала я.

— Вы сами обещали позвать лекаря, если станет хуже.

— Я говорила это, чтобы ты успокоилась. Чтобы ты перестала смотреть на меня как на хрустальную вазу, готовую рассыпаться от любого сквозняка, — проговорила я.

— Я так и знала! Не надо было нам вчера никуда ехать! — простонала Мелли, укоряя себя.

Она дёрнула шнур три раза. Резко, яростно.

Где-то в глубине коридора, за толстыми стенами, жалобно зазвонил колокольчик. Звук был далёким, но неотвратимым.

— Зачем три? — спросила я, чувствуя бессильную злость.

— Чтобы пришёл дежурный лекарь. Срочно.

— Достаточно было двух.

— Два раза вызывают меня. А я уже здесь. Мне нужно, чтобы прибежал тот, кто умеет лечить позвоночники.

Мелли откинула одеяло и начала осматривать ноги. На коже не было ни отёков, ни синяков, ни следов воспаления. Только пальцы левой ступни едва заметно подрагивали, совершая мелкие, хаотичные движения.

— Они двигаются, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало благоговение.

— Что?

— Пальцы! Смотрите!

Я приподняла голову, напрягая шею, но из-за положения тела ничего не увидела. Мой угол обзора ограничивался собственным подбородком и краем матраса.

— Какие?

— Маленький. И тот, что рядом. Попробуйте ещё раз. Посылайте сигнал.

Я сосредоточилась. Закрыла глаза и послала привычный приказ вниз, в ту часть тела, которая ещё вчера казалась отделённой от меня непреодолимой пустотой. Представила, как мышцы сокращаются, как сухожилия натягиваются.

Боль усилилась, вспыхнув ослепительной белой вспышкой за веками.

Пальцы не пошевелились.

— Не получается.

— Но я видела! Только что! — задохнулась Мелли.

— Возможно, это был спазм. Реакция нервов на пробуждение, — прошептала я, боясь поверить в чудо.

— Значит, мышцы всё равно работают. Значит, связь есть.

В коридоре раздались быстрые, тяжёлые шаги. Не размеренная поступь слуги, а стремительный бег человека, который не привык ждать.

Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. Первым вошёл Вейрен. Он был в наспех застёгнутом камзоле, пуговицы стояли неправильно, волосы растрёпались, а лекарский футляр он нёс раскрытым, держа его как щит.

Следом, заполнив собой весь дверной проём, появился Руаль.

На нём была вчерашняя рубашка. Ворот расстёгнут, обнажая ключицу, рукава опущены, но манжеты не застёгнуты. Волосы свободно падали на плечи, сливаясь с тенями коридора. От него пахло холодным камнем, сыростью подземелья и ночным воздухом, который он впитал в себя за долгие часы одиночества.

Он снова провёл ночь в башне. Без огня. Без тепла.

— Что произошло? — спросил Руаль.

Его взгляд нашёл меня быстрее, чем Вейрен успел поставить футляр на стол. В бирюзовых глазах не было сна. Только напряжённое внимание хищника, учуявшего изменение в воздухе.

— Ноги болят, — ответила я. Голос звучал глухо, сдавленно.

Герцог побледнел.

Настолько заметно, что кровь отлила от его лица, сделав черты резкими и острыми. Я испугалась сильнее, чем от самой боли. Его реакция пугала больше, чем неизвестность моего состояния.

— Почему?

— Если бы я знала причину, мне не потребовался бы лекарь. Я бы просто терпела или радовалась.

— Когда началось? — хищно спросил Руаль.

— Недавно. Я проснулась от боли. Она разбудила меня, — ответила я, глядя на герцога.

— Что вы делали вчера?

Вопрос прозвучал слишком быстро. Слишком резко. Как обвинение, замаскированное под заботу.

Мы с Мелли переглянулись. Всего на мгновение. Но Руаль заметил этот обмен взглядами. Его глаза сузились, зрачки стали узкими вертикальными щелями.

— То, что разрешил магистр, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Дважды сидела в кресле. Гуляла возле фонтана. Остаток дня провела в постели. Лежала. Спала.

— И всё? — спросил Вейрен, раскладывая инструменты на столике. Его движения были механическими, отточенными годами практики.

— Всё.

Мелли за моей спиной очень старательно поправляла подушку, избегая смотреть на герцога. Её пальцы дрожали.

Руаль посмотрел сначала на неё, потом на меня. Я ждала нового обвинения. Требования сказать правду. Холодного заключения, основанного на одном коротком взгляде и его параноидальной подозрительности.

Но он промолчал.

Только мышцы на его челюсти напряглись, образовав твёрдый желвак. Он сдерживался. И я понимала. Он не хотел этой свадьбы. Не хотел связывать себя со мной.

Вейрен снял с моих ног одеяло. Провёл ладонью по коже от бедра к ступне, наблюдая за моим лицом, фиксируя каждую гримасу.

— Здесь чувствуете?

— Прикосновение — едва. Боль внутри сильнее. Она глубже, чем кожа.

Он надавил пальцами на бедро, в точку, где обычно заканчивалась моя чувствительность.

Я вскрикнула. Звук вырвался сам, неконтролируемый, полный боли.

Руаль оказался возле кровати раньше, чем я успела перевести дыхание. Его рука легла на плечо Вейрена, сжимая ткань камзола. Я видела, что еще мгновенье, и он бы просто отбросил бы доктора в сторону. Но он едва сдержался, скрипя зубами.

— Осторожнее!

— Мне необходимо определить чувствительность, — спокойно ответил Вейрен, не убирая руки. — Без этого я слеп.

— Вы причиняете ей боль, — в голосе герцога слышалось предупреждение.

— Именно боль она и должна почувствовать, чтобы я понял, какие каналы работают. Боль — это сигнал. Тишина — это смерть, — пояснил Вейрен, глядя на руку герцога, которая сжимала его плечо.

— Вы уже убедились. Ей больно. Это достаточно!

— В одном месте. У человека две ноги и значительно больше одного нервного окончания. Мне нужна карта, а не точка, — произнес удивленным голосом Вейрен. — Мы с вами договаривались о том, чтобы я как можно быстрее поставил ее на ноги. И я делаю все возможное. А вы сейчас мне немного мешаете.

Вейрен достал кристалл. Положил его сначала на мое бедро, потом медленно провёл ниже. Внутри прозрачного камня вспыхивали тонкие голубые разряды, похожие на молнии в миниатюре.

Чем ближе к колену, тем ярче становился свет. Разряды метались внутри стекла, ища выход.

Магистр нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Что? — немедленно спросил Руаль. Его голос стал низким, вибрирующим.

Вейрен не ответил. Переместил кристалл на вторую ногу. Повторил проверку.

Разряды снова появились, ещё ярче, ещё агрессивнее. «Быть не может!» — произнес Вейрен себе под нос.

— Магистр, — произнёс Руаль таким голосом, что воздух в комнате стал тяжелее, плотнее. — Что это означает?

— Пока не знаю. Картина нетипичная.

— Тогда выясните.

— Именно этим я занимаюсь. И если ваша светлость продолжит рычать над моим ухом, создавая давление, которое мешает концентрации, выяснение займёт значительно больше времени.

По запястьям Руаля пробежала тёмная чешуя. Она выступила из-под кожи, блестя в полумраке, прежде чем снова скрыться. Дракон просыпался.

Мелли отступила к стене, прижавшись к шкафу.

— Руаль, — позвала я. Тихо, но твёрдо.

Он посмотрел на меня. В его глазах бушевала буря, но он услышал мой голос.

— Вы мне мешаете.

Чешуя исчезла не сразу. Она медленно втягивалась обратно, оставляя после себя лёгкое покраснение.

Герцог сделал шаг назад, но остался возле кровати. Его присутствие ощущалось физически, как жар от раскалённого металла.

Вейрен достал тонкую металлическую палочку с закруглённым концом. Коснулся ступни.

— Чувствуете? — спросил Вейрен.

— Да.

— Что именно?

— Холод металла. И давление, — прошептала я, прислушиваясь к ощущениям.

Он прикоснулся к другому месту, выше, к подъёму стопы.

— Здесь?

— Слабее. Как через вату.

— А здесь?

Он коснулся пятки.

— Больно. Остро.

Магистр отложил палочку и задумался, глядя на мои ноги так, словно они были сложным механизмом часов, который вдруг начал идти в обратную сторону.

— Так быть не должно, — пробормотал он.

Руаль снова шагнул вперёд.

— Что значит «не должно»?

— То и значит. Восстановление чувствительности обычно происходит постепенно. Сначала давление, затем температура, прикосновение. Боль возвращается позже и не сразу по всей длине обеих ног. Обычно это занимает недели. У вас это произошло за ночь.

— Лечение навредило ей? — в голосе герцога появилась сталь.

— Нет. Наоборот. Меня смущает, что слишком быстро… Такое бывает, когда человек обладает сильной магией. Я видел, клянусь, своими глазами… Такое однажды, — заметил Вейрен задумчиво.

— Вы уверены?

— Если бы лечение повредило позвоночник или сожгло каналы, кристалл показывал бы угасание, тусклый свет или полное отсутствие реакции. Здесь обратная картина. Они работают значительно активнее, чем вчера. Они… перегружены.

— Тогда почему ей больно? — не отступал Руаль.

Я не понимала, почему его это так тревожит. Радоваться нужно! Я скоро смогу уйти на своих двоих. И если дело так продолжится, то никакой обременительной свадьбы не будет. Но дракон вёл себя странно.

— Потому что нервные и магические каналы внезапно начали передавать сигналы, к которым тело не готово.

Вейрен посмотрел на меня внимательнее, изучая моё лицо.

— Подобное могло произойти после сильного магического всплеска. Или чрезмерной физической нагрузки, которая превысила пределы восстановления.

Мелли уронила подушку, которую держала в руках. Глухой удар мягкого пуха о ковёр прозвучал в тишине как выстрел.

Мы все посмотрели на неё.

— Простите, — прошептала она, бледнея. — Выскользнула. Руки дрожат. Я… Я просто очень переживаю… А вдруг что-то не так…

Руаль медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза стали непроницаемыми, холодными.

— Вы уверены, что вчера больше ничего не происходило? Никаких экспериментов? Никаких попыток сделать то, что запрещено? Посидеть подольше…

Ложь царапнула горло, оставляя металлический привкус.

— Уверена.

Мне казалось, он слышит, как быстро бьётся моё сердце, чувствует запах старых книг и озона на моей коже.

Но доказательств у него не было. Только интуиция и подозрения.

И на этот раз Руаль не стал превращать подозрение в обвинение. Он помнил урок с вазой. Помнил своё извинение.

— Хорошо, — произнёс он после долгой паузы.

Я не ожидала этого слова. Оно повисло в воздухе, странное и неожиданное.

— Хорошо? — переспросила я.

— Вы сказали, что ничего не произошло. Я вас услышал.

Он не сказал, что поверил.

Но и не стал допытываться дальше, не стал требовать признаний под давлением своего авторитета.

Почему-то от этого мне стало стыднее, чем стало бы от обвинений. Его доверие, даже вынужденное, давило сильнее гнева.

Вейрен снова положил кристалл на мою ступню. Свет в нём был ровным, спокойным.

— Попробуйте пошевелить пальцами. Не через боль. Через намерение.

Я закрыла глаза.

Представила большой палец. Его форму. Сустав. Ноготь. Представила, как он сгибается, как мышца сокращается. Послала импульс, мягкий, но настойчивый.

Внутри ноги вспыхнули раскалённые нити. Боль ударила в мозг, заставляя зубы сжаться.

— Получилось, — выдохнула Мелли.

Я открыла глаза.

Большой палец левой ноги медленно, неуверенно возвращался в прежнее положение. Движение было крошечным, едва заметным, но оно было. Моим.

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как трещат угли в камине соседней комнаты.

Вейрен смотрел на мою ступню с профессиональным восхищением.

Мелли закрыла рот ладонью, её глаза сияли.

Руаль не двигался. Он смотрел на мой палец так, словно видел восход солнца после полярной ночи.

— Я же говорила, что чувствую их, — прошептала я. Голос дрожал.

— Чувствуете, — подтвердил Вейрен. — И двигательный отклик тоже появился. Очень слабый, но настоящий. Каналы открыты. Каким-то… Я даже не знаю, каким образом, но ваше тело стало самостоятельно восстанавливать их. И всё же я думаю, а нет ли у вас какого-нибудь скрытого дара?

Герцог отвернулся.

— У нее нет магии. Нет дара. Ищите другое объяснение, — произнёс Руаль коротко.

Он подошёл к окну и остановился, положив ладонь на подоконник. Солнечный свет ещё не успел пробиться сквозь серое предрассветное небо, но я видела его отражение в стекле. Его фигура казалась напряжённой, готовой к прыжку или к защите.

Руаль закрыл глаза.

Всего на мгновение. Плечи опустились, выдыхая накопленное напряжение.

Потом он снова надел привычную маску и вернулся к кровати.

— Что теперь? — спросил он. Голос был ровным, деловым.

— Покой. Полный покой. Никакого кресла сегодня. Никаких упражнений. Я дам состав, который снизит боль, но не подавит чувствительность. Будем проверять состояние каждые два часа. Если боль станет невыносимой — скажете.

— А завтрашний бал? — спросил Вейрен. — Вы говорили, что завтра будет предсвадебный бал.

Я посмотрела на Мелли, потом на Руаля. Я ничего не слышала о свадебном бале!

— Какой бал? — спросила я, хмурясь.

— Перед свадьбой, — неохотно ответил Руаль. — Его величество решил, что обществу необходимо увидеть будущую герцогиню до церемонии. Показать, что брак состоится, что вы живы и здоровы.

— И когда вы собирались мне об этом сказать?

— Сегодня утром. После осмотра.

— Прекрасно. Значит, король уже распорядился, гости приглашены, портнихи предупреждены, а мне сообщают последней, когда я едва могу пошевелить ногой? — произнесла я с негодованием в голосе.

Я имела право негодовать!

— Именно поэтому я не люблю балы и королевские указы, — послышался ответ.

— Вы не ответили на главный вопрос.

Руаль нахмурился.

— Я собирался спросить, хотите ли вы присутствовать.

— И если бы я отказалась?

— Бал состоялся бы без… нас.

Ответ прозвучал просто. Буднично.

Не «пришлось бы». Не «король требует». Не «общество ожидает».

Без нас. Не без меня. А без нас.

Это означало, что он готов пойти против короля ради моего состояния. Или ради своего спокойствия. И что-то внутри дёрнулось к нему, словно душа, которая боялась поверить в странное чувство, которое рождалось внутри меня.

Вейрен начал складывать инструменты в футляр. Щелчки замков звучали ритмично.

— Решение примем завтра. Если боль уменьшится и показатели останутся стабильными, позволю один час. При условии, что сегодня миледи проведёт весь день в постели. Абсолютный покой.

— Один час? — возмутилась я. — Этого недостаточно даже чтобы поздороваться.

— Можете не ехать совсем.

— Один час меня устраивает, — вздохнула я. И тут же подумала о том, будет ли на балу Глория? Обычно ее приглашают всегда. Неужели герцог ее тоже пригласил?

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

На пороге появился дворецкий. Высокий, седой, с лицом, вырезанным из гранита.

Мы с Мелли одновременно напряглись. Сердце ёкнуло. Неужели он знает о библиотеке? О ключе?

Но он не заговорил о ночных прогулках или странных происшествиях.

— Ваша светлость, прибыли мадам Сорель и её помощницы. Утверждают, что назначена примерка. Они ждут в гостиной.

— Не сегодня, — отрезал Руаль. — Мисс Моллард нездорова.

— Сегодня, — одновременно с ним сказала я.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло раздражение.

— Вы только что услышали распоряжение магистра. Полный покой.

— Он запретил кресло и упражнения. Примерять платье можно лёжа. Это не нагрузка на позвоночник.

— Флорис.

— Руаль.

Вейрен прокашлялся, привлекая наше внимание.

— Если примерка не потребует пересадки в кресло и продлится не больше получаса, я не возражаю. Лежать можно. Главное — не напрягать мышцы спины.

— Я возражаю, — сказал герцог. — Это риск.

— А платье носить мне, — напомнила я. — И если я не поеду на бал в подходящем платье, это будет выглядеть хуже, чем моя болезнь.

Он посмотрел на меня тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Вы едва не потеряли сознание от боли десять минут назад!

— Но не потеряла. И сейчас мне легче!

— Это слабое утешение.

— Я не собираюсь бегать по комнате. Всего лишь выберу фасон и сниму мерки.

— Вы уже выбрали, — неожиданно произнёс он.

— Что?

Руаль понял, что сказал лишнее. Его губы плотно сжались.

— Я хотел сказать, ткани уже доставлены по моему заказу. Но окончательное решение, разумеется, за вами. Я лишь обеспечил наличие материалов. И фасоны. Вам останется выбрать из того, что выбрал я.

Вейрен направился к двери, подхватив футляр.

— Полчаса. В постели. Никаких корсетов, тугих шнуровок и попыток поставить пациентку на ноги ради точности длины. Если она хоть раз морщится от боли — примерка прекращается.

— Но я могу пошевелить пальцем, — напомнила я, чувствуя странное желание подразнить его.

— Превосходно. Завтра попросим его станцевать вместо вас. А пока пусть отдыхает, — язвительно заметил Вейрен.

Мелли фыркнула и тут же спрятала улыбку в кулак. Доктор был гением. И за это ему многое прощалось.

— Я вернусь через два часа, — продолжил Вейрен, останавливаясь на пороге. — Если боль усилится — немедленно зовите. И на этот раз постарайтесь ничего от меня не скрывать. Медицина не любит сюрпризов.

Последнюю фразу он произнёс, глядя прямо на меня. Его взгляд был пронзительным, словно он догадывался о чем-то, но не говорил.

Магистр подозревал. Он понимал, что такая реакция невозможна без внешнего катализатора.

Но тоже не стал задавать вопросы без доказательств. Он предпочитал наблюдать.

Когда Вейрен вышел, Руаль задержался у кровати. Дворецкий бесшумно растворился в коридоре.

— Вы снова провели ночь в башне, — сказала я, глядя на его помятую рубашку.

— Провёл, — усмехнулся Руаль.

— И снова без одеяла? — с улыбкой спросила я.

Его бровь приподнялась.

— Управляющий слишком много разговаривает. Ему следует найти другое занятие, — заметил Руаль, не отрывая от меня взгляда. — Может, вы мне скажете правду? Мне. Правду.

Я чувствовала, что вопрос давит.

— А что за правду вы хотите услышать? — заметила я, чуть отводя взгляд.

— О том, что вы делали ночью такого, о чем жалеете утром, — заметил герцог.

— Я все сказала, — пожала я плечами. — А вы, я так понимаю, волнуетесь из-за предстоящей свадьбы?

Герцог промолчал.

— Если все пойдет так, как говорит доктор, то… свадьба не пригодится, — ответила я.

Я была уверена, что он что-то ответит. Скажет, что да. Не пригодится. Но в этот раз он молчал. И это молчание было загадкой.

Я попыталась повернуться удобнее, чтобы облегчить давление на спину. Боль немедленно усилилась, заставив меня зашипеть.

Руаль наклонился, но остановил руку в нескольких дюймах от моей ноги, накрытой одеялом.

— Можно?

Я посмотрела на его ладонь. Большую, сильную, с длинными пальцами.

— Можно.

Он осторожно положил её поверх одеяла, чуть ниже колена. Даже через ткань я почувствовала тепло. Давление пальцев. Тяжесть его руки.

Ощущение было слабым, искажённым болью, размытым.

Но настоящим.

— Здесь? — спросил Руаль, а его пальцы дрогнули.

— Да, — прошептала я, вдыхая его запах. Близость к нему волновала. И я не могла понять, что со мной.

— Больно? — снова спросил он, и его прикосновение было таким осторожным, что у меня пробежали мурашки.

— Нет.

— Тогда что? — произнес он так, словно его действительно волнуют мои ноги, а не упущенная возможность жениться на Глории.

Я не сразу ответила. Слова застревали в горле.

— Я чувствую вашу руку, — выдохнула я.

Его пальцы едва заметно дрогнули.

Руаль посмотрел на меня. В его глазах исчезли холод и требовательность. Осталось такое открытое, почти детское облегчение, что мне стало трудно дышать. Он был рад, что может меня коснуться. Что я реагирую. И это было странно.

Он начал убирать руку, боясь нарушить границу дозволенного.

— Не надо, — попросила я, и тут же поняла, что только что сказала глупость. Такое нельзя говорить, но я сказала.

Руаль замер.

— Больно?

— Я же сказала, что нет. Просто… не убирайте пока. Мне нужно привыкнуть. Проверить, не исчезнет ли ощущение, — выкручивалась я, хотя на самом деле мне почему-то просто хотелось чувствовать его прикосновение.

Он оставил ладонь на моей ноге, едва-едва поглаживая ее.

Мы молчали. В комнате пахло лекарствами и его запахом — камнем и ночью.

Мне не хотелось думать, почему именно его прикосновение стало первым, которое я попросила сохранить. Почему именно его тепло казалось мне якорем в этом шторме боли.

Мне хотелось спросить его. Задать один единственный вопрос, который мучил меня. Но я все не решалась, отдавая секундам тишину.

Только я собралась с духом, открыла рот, как в комнату постучался дворецкий.

— Мадам Сорель! — объявил он.

И я поняла, что время для вопроса еще не пришло. Дверь открылась, и на пороге появилась красивая, изысканная, одетая по последней моде мадам Сорель — лучшая портниха королевства.

Она прибыла не одна.

В комнату вошли три помощницы с рулонами тканей, два лакея с большими картонными коробками и сама портниха — невысокая женщина с серебряными волосами, затянутыми в такой тугой узел, что на её лице не осталось ни одной лишней складки. Её глаза были острыми, как иглы.

Она оглядела кровать, кресло у стены и Руаля, который по-прежнему находился в комнате, не убирая руки с моей ноги.

— Ваша светлость, во время примерки мужчинам обычно полагается выйти. Это неприлично.

— Я выйду, — произнёс он. — Но вы будете нести ответственность за то, чтобы с моей невестой ничего не случилось. И если вдруг что-то случится, я буду очень недоволен.

Почему-то мне захотелось остановить его. Оставить его здесь. Но я промолчала, боясь показаться зависимой.

Руаль направился к двери.

— Только свадебное платье? — спросила я у портнихи, когда он уже взялся за ручку.

— Два, миледи. Свадебное и бальное. Второе почти готово. О предстоящем приёме нас предупредили несколько дней назад. Герцог настаивал на срочности.

Я посмотрела вслед герцогу.

Он знал о бале несколько дней. И уже распорядился подготовить платье. Он планировал всё, пока я лежала с одной только надеждой и неподвижными ногами.

— Герцог дал точные указания, — продолжила мадам Сорель, разворачивая образцы. — Никаких застёжек на спине. Никакой тяжёлой вышивки возле поясницы, чтобы не давить на швы. Юбка не должна попадать в колёса. Швы с внутренней стороны закрыты мягкой тканью, чтобы не натирали кожу при долгих сидениях.

Руаль задержался на пороге, не оборачиваясь. А потом он вышел прежде, чем я успела ответить. Дверь закрылась мягко.

— Это вы придумали? — спросила я.

— Вейрен составил медицинские требования. Я их реализовала, — заметила мадам Сорель.

— А вы их запомнили.

— У меня хорошая память на детали, которые спасают репутацию. Ах, милочка. Я сама читала газету. Моя подруга была на выставке! Ох, это просто ужас! Но вы… вы героиня! Просто героиня! Я… я, признаться честно, я плакала… Ревела, когда услышала о том, что вы не можете ходить… И еще больше ревела, когда узнала, что герцог женится на вас… Мне кажется, что это самая… страшно романтичная история любви из всех, которые я слышала!

Помощницы разложили ткани на столе. Свадебное платье пока существовало в виде лёгкого образца из простой белой материи, похожего на призрак будущего великолепия. Мадам Сорель хотела проверить положение швов и длину будущей юбки, не рискуя дорогим шёлком.

— О вас продолжают писать в газетах! — заметила мадам Сорель. — Его величество лично сказал, что побольше бы таких мужественных девушек! Он восхищен вами. А его восхищение дорогого стоит!

Бальное платье оказалось почти законченным.

— Поэтому я буду стараться сделать вас настоящей принцессой! Вы это заслужили! А если бы на месте герцога была другая девушка? Или ребенок! Вы бы действительно спасли жизни! Так что все только вас и обсуждают. Вы — звезда этого вечера!

Глубокий синий шёлк переливался серебром, когда ткань двигалась, напоминая ночное небо. Лиф был мягким, без косточек, с широкими лентами по бокам для регулировки. Юбка состояла из нескольких отдельных слоёв, которые можно было закрепить вокруг сиденья так, чтобы они не касались колёс и не путались в них.

— Мы можем полностью скрыть кресло, — сказала одна из помощниц, демонстрируя широкий подъюбник. — Если добавить более широкую верхнюю юбку и закрепить её на подлокотниках специальными крючками, издалека будет казаться, что миледи сидит на обычном высоком кресле с пышной юбкой.

Я посмотрела на свою коляску. Тёмное дерево, золотые спицы.

Ещё недавно мне хотелось уничтожить её одним взглядом. Сжечь. Теперь она была моим единственным способом покинуть комнату. Моими ногами.

— Нет, — решила я. — Не нужно её прятать.

Портниха подняла брови.

— Вы уверены? Это может вызвать… неудобные вопросы.

— Все знают, что я не могу ходить. Ткань этого не изменит. Я хочу красивое платье, а не сооружение, которое должно убедить гостей, что кресла не существует. Я не хочу прятаться.

— Разумно, — одобрила мадам Сорель. — Тогда подчеркнём спицы серебряными лентами. Кресло станет частью образа, аксессуаром, но не будет перетягивать внимание с вашего лица.

Платье примеряли прямо в постели. Помощницы действовали осторожно, просовывая ткань под спину при помощи широкого полотна, чтобы не сгибать мой позвоночник. Мелли следила за каждым движением и несколько раз напоминала, что шов возле поясницы нужно расправить, чтобы он не впивался в кожу.

Когда основные мерки были сняты, мадам Сорель попросила разрешения ненадолго пересадить меня в кресло, чтобы проверить длину юбки в сидячем положении и то, как ткань ложится на колени.

— Магистр запретил, — напомнила Мелли, вставая между мной и портнихой.

— На пять минут, — попросила я.

— Нет.

— Мелли, — простонала я.

— Нет. Я уже один раз позволила вам нарушить распоряжение врача. И мы едва не попались, — прошептала она мне на ухо.

Мы обе замерли. Воздух стал напряжённым. Шепот в воцарившейся тишине получился слишком громким и отчетливым.

Мадам Сорель вопросительно посмотрела на неё, не понимая контекста.

— Вчера, — быстро добавила Мелли, краснея. — Госпожа провела у фонтана на несколько минут больше положенного. И устала.

— Пять минут в кресле не повредят, я так думаю, если делать это аккуратно, — произнесла портниха. — Мне нужно видеть, как падает ткань.

Мелли закрыла глаза, словно прощалась с жизнью. Она знала, что проиграла. Мое упрямство было сильнее её страха.

Через несколько минут я сидела в кресле.

Спина немедленно напомнила о ночной прогулке, заныла, но боль в ногах немного ослабла, сменившись приятным теплом от движения крови. Помощницы расправили синюю юбку, закрепили боковые полотнища и накинули на плечи лёгкую серебристую ткань, имитирующую накидку.

Мадам Сорель оглядела меня, прищурившись.

— Позовите герцога.

— Зачем? — спросила я, чувствуя внезапную тревогу.

— Пусть убедится, что его указания выполнены. И что платье ему нравится.

Руаль вошёл после первого стука.

И остановился на пороге.

Он ничего не сказал. Просто смотрел. Его взгляд скользил по синему шёлку, по серебру, по моему лицу.

Я вдруг почувствовала себя неловко. Поправила волосы, коснулась края юбки, словно пытаясь скрыться за тканью.

— Настолько плохо? — спросила я обречённым голосом.

— Нет.

— Тогда почему вы молчите?

— Пытаюсь подобрать достаточно точное слово. Чтобы не испортить момент банальностью, — насмешливо произнёс он.

— И как успехи?

— Пока безрезультатно. Слова кажутся слишком мелкими для того, что я вижу, — улыбнулся он.

Мадам Сорель удовлетворённо улыбнулась, довольная реакцией заказчика.

— Значит, платье получилось.

Она обошла кресло и указала на нижний край юбки.

— Здесь нужно убрать ещё два пальца длины. И закрепить внутренний слой, иначе он может попасть между спицами при движении.

Руаль неожиданно опустился передо мной на одно колено.

Лакеи замерли. Помощницы затаили дыхание.

— Ваша светлость, мы сами, — начала портниха, но он поднял руку, останавливая её.

Он уже подхватил край ткани и осторожно отвёл его от колеса, проверяя зазор. Его рука легла мне на колено. Поверх синего шёлка.

Я судорожно вдохнула. Воздух застрял в лёгких.

Руаль немедленно поднял голову. Его глаза искали мои, проверяя реакцию.

— Больно? — спросил он, а я не узнавала его голоса.

— Нет.

— Вы побледнели, — произнёс герцог.

— Я… Я просто чувствую вашу руку, — прошептала я.

Он посмотрел на ладонь, лежащую поверх ткани. На этот раз не стал её убирать. Оставил там, где она была. Тепло его пальцев проникало сквозь шёлк, достигая кожи.

В комнате находилось слишком много людей. Мадам Сорель отдавала помощницам указания, измеряя сантиметровой лентой. Мелли поправляла ленту на моей талии. Лакеи выносили коробки.

Но мне казалось, что мы остались вдвоём. В пузыре тишины.

— Завтра вы не поедете, если боль сохранится, — тихо произнёс Руаль, не убирая руки.

— Поеду, — произнесла я.

— Флорис.

— Я не собираюсь пропускать собственный предсвадебный бал. Это же тоже часть «истории любви», — вздохнула я. — Часть легенды. И мы договорились, что мы делаем вид, что…

Я осеклась, не решаясь произносить то, о чем мы договаривались.

— Один час. Не больше, — произнёс герцог строго.

— Два.

— Один. Максимум! И не спорьте! — в его голосе появилась сталь.

— Полтора.

Он вздохнул, соглашаясь.

— Полтора. Если Вейрен разрешит и боль будет терпимой.

— Согласна, — тут же закивала я.

Я была жадной до новых впечатлений. Мне хотелось видеть больше, чем сад, чем потолок, комнату, библиотеку. Словно я изголодалась по впечатлениям. И теперь что-то внутри требовало их.

Руаль расправил ткань возле колеса и поднялся. Его движения были плавными, грациозными.

— На балу будут танцы? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

— Разумеется. Первый вальс обязателен.

Я посмотрела на свои ноги, скрытые под синим шёлком.

— Тогда вам придётся танцевать без меня. Или стоять рядом, пока другие кружатся.

— Почему?

Я решила, что он издевается.

— Потому что я не могу ходить. Я не могу кружиться.

— Для танца необязательно ходить.

— Это утверждение человека, который никогда не танцевал с женщиной в кресле, — фыркнула я.

— Нет, я не танцевал, — признал Руаль. — Значит, придётся научиться.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

Он говорил совершенно серьёзно. В его глазах не было насмешки. Только расчёт и решимость.

— Вы собираетесь катать меня по залу между танцующими парами? Как мебель?

— Нет. Я собираюсь придумать танец, в котором кресло не будет выглядеть помехой. В котором оно станет частью рисунка.

— За один день?

— Я дракон. Вы сами утверждали, что мне доступно почти всё. Я умею учиться быстро, — произнёс герцог.

— Я говорила это не как комплимент.

— Но оказались правы.

Уголок его губ дрогнул. Тень улыбки.

— Оставите мне первый танец?

— Руаль…

— Я не спрашиваю, сможете ли вы танцевать так, как привыкли остальные. Я спрашиваю, позволите ли мне найти другой способ. Быть с вами. На паркете. Вместе.

Он ждал.

Не принимал решение за меня. Не обещал, что всё будет легко или красиво. Просто предлагал попробовать. Предлагал разделить со мной этот момент, несмотря на ограничения.

— Позволю, — ответила я, чувствуя, как внутри что-то замирает. Что с ним случилось? Что произошло за эти дни? Что изменилось?

И впервые мысль о завтрашнем бале вызвала не страх унижения.

А ожидание.