Готланд я покидал, когда ночь уже не просто вступила в свои права, а стала полноценной хозяйкой. Стылый ветер, пахнущий йодом и замёрзшей солью, пробирался под церемониальные одежды, будто желая навечно поселиться в душе.

— Что ж так холодно-то? — стенал себе под нос Гор, набирая высоту.

— Ты же любишь мороженое, — не удержался я от подколки химеры.

— Люблю, но не тогда, когда в мороженое пытаются превратить меня.

Разговор как-то сам собой затих, пока Гор стремился пересечь линию облаков, чтобы мы смогли уйти в портал незамеченными. В какой-то мере нам повезло, что над Балтикой закручивался снежный фронт, опуская облака, готовые вот-вот прорваться метелью.

«Сказочная погода в сказочную ночь, чтоб ни у кого из людей не было возможности выйти на улицу и нос к носу встретиться с кем-то из духов».

В Скандинавии ночь Йоля издавня считалась временем, когда стирается грань между миром человеческим и миром духов. Луны не было видно за плотной стеной облаков, но воздух вокруг казался серебряным от потоков силы. Казалось, что весь мир: землю, воздух и даже море с его ледяным панцирем пронизывали тонкие линии силы.

Я вспомнил, где однажды уже видел подобные силовые линии: на карьерах в Карелии, где издавна добычу старались вести исключительно вдоль силовых меридианов во избежание аварийных ситуаций и травм.

Сейчас же эти энергетические нити пульсировали слабым, голубоватым светом, будто кто-то приоткрыл завесу и продемонстрировал мне истинную ткань мира с её кровеносными сосудами, энергетическими меридианами, по которым тончайшими импульсами проходила сила, дающая жизнь всему живому. Всё было обыденным и в то же время несколько другим.

Открывая портал в небе, ведущий прямиком к башне Утгарда, я впервые рассмотрел, как портал работает на энергетическом уровне в виде разрыва ткани мира. Кажется, брат когда-то предупреждал, что сперва порталы могли быть похожи на пространственные кишки или тоннели, соединяющие одно место с другим. Но у меня портал выглядел как осторожный хирургический надрез, где каждая энергетическая линия, рассечённая моей волей, не просто кровила энергией, а осторожно переплеталась в некую арку. Я, словно пряха, своим желанием сплетал энергетические линии в общий узор, не давая миру потратить и капли собственной силы из-за небрежности и грубого обращения. На выходе портал выглядел как такая же вязь энергетических каналов, рассечённая, но переплетённая между собой ради избегания энергопотерь.

Как ни странно, выглядело это аккуратно, по-мужски красиво, без излишней витиеватости. Закрытие же портала выглядело, как если бы временные узелки и петли, связанные моей волей, вдруг распустились и соединились со своими первоначальными концами, сращивая ткань мира по новой, но при этом не оставляя рубцов

Увлечённый разглядыванием изнанки собственной магии, я не сразу понял одну простую вещь: Эсрай на мысе не было. Но и донжона Утгарда — того оскалившегося последнего свидетеля седой старины и величия древнего скандинавского рода — в том виде, в котором я его помнил, тоже не было. Сейчас мы с Гором зависли в воздухе над мысом Нордкин, который вместе со всей прилегающей территорией в свете луны занимал огромный по своим меркам средневековый город с замком владетеля, крепостными стенами, несколькими районами, выделенными явно по назначению — вроде торговой, мануфактурной, ремесленной стороны.

Город лежал передо мной, словно застывшая музыка: башни, увенчанные шпилями с флюгерами, стены из тёмного, почти чёрного камня, серебрившегося изморозью в лунном свете, и бесчисленные окна, в которых мерцали тёплые, янтарные огоньки. Серебряной паутиной спускались к воде высеченные в скальном массиве ступени.

— Красиво! — только произнёс Гор. — Ты это видишь тоже или одного меня иллюзией накрыло?

— Вижу.

Можно было бы подумать, что это морок или же родовое гнездо с Источником таким образом показало мне, как новому хозяину, бывшее величие этого места. Но это было не так. Цитадель Утгардов, словно уснувший в стазисе зверь, лежал на краю утёса, выдавая свою жизнь и жизнеспособность мелькающими в окнах тут и там огоньками света. Замок же, расположенный в аккурат в том же месте, где оставалась башня-донжон, нынче сиял огнями, словно небо просыпало поверх его сонной тишины звёзды, щедро поделившись на одну ночь и не требуя ничего взамен. Каждое окно в нём светилось по-своему: где-то тёплым, охряным светом, где-то голубоватым, холодным, будто за стеклом горел не огонь, а северное сияние, заключённое в стекло. Над главной башней тихо трепыхалось знамя. На нём застыла в полёте знакомая горгулья рядом с вихрем Хаоса, и я невольно улыбнулся, увидев родовую символику.

— Да на фоне этой красоты Химерово, да и особняк в столице, выглядят как бедные родственники, — пробормотал Гор.

Сложно было с ним не согласиться. Но, даже находясь под впечатлением от подобной красоты, я продолжал выискивать взглядом жену. В окне на третьем этаже башни-донжона, здесь имевшем окна во все стороны света и небольшие балкончики, словно это был наблюдательный пункт, мелькнули огоньки, а после весь замок будто встрепенулся, как зверь, очнувшийся от спячки, потянувшийся всем телом.

Где-то внизу скрипнула дверь, затем другая, и по мощёным улочкам послышалось эхо торопливых шагов. Приглашённый свет начал сиять гораздо ярче. Зажглись артефактные гирлянды по всем улочкам, переулкам, на каждом здании появился трепещущий огонёк. Всё это походило на то, как если бы кто-то зажёг десятки тысяч свечей одновременно — воздух наполнился мягким, золотистым сиянием, которое стекало по стенам, словно расплавленный мёд, и таяло в снежных сугробах у подножия стен.

Город вмиг ожил, выпустив на улицу своих обитателей. Те стекались к центральной замковой площади, вырастая из-под земли, появляясь из-за углов, из низких дверей, из-под арочных проёмов. Сперва я даже подумал, что это дети в возрасте семи-восьми лет из-за их маленького роста. Но очень скоро понял, что оказался не прав. Обитателями оплота были существа в одинаковых серых курточках и укороченных штанишках, из-под которых алели ярко-красные чулки и столь же яркого цвета башмаки. Но лица «детишек» я смог разглядеть чуть позже.

Возглавляли эту необычную процессию два силуэта. Один я узнал сразу же. Эсрай выделялась среди всех окружающих ростом, будучи едва ли не в два раза выше, чем все остальные жители этого странного места. Она шла легко, словно танцуя, и даже на расстоянии я чувствовал, как от неё исходит тёплое, серебряное сияние, смешивающееся с лунным светом. Её распущенные волосы струились по плечам, перехваченные лишь тонкой нитью жемчуга, и каждый её шаг был исполнен той особенной грации, что свойственна лишь существам, не принадлежащим миру смертных. А рядом с ней степенно шёл такого же невысокого роста, как и все остальные, человечек. В левой руке он держал посох, украшенный серебряным вихрем, а в правой сжимал что-то маленькое, блестящее, что я пока не мог рассмотреть. Почему-то мне он напомнил мухомор. Важный до невозможности, но при этом неимоверно милый.

Мы с Гором приземлились у входа в широкую парадную лестницу, ведущую к замку. Ступени были выложены тёмным гранитом, отшлифованным до зеркального блеска, и в каждой из них плясал отсвет огней, зажжённых в городе. Где-то вдалеке играла тихая музыка — напевная, древняя, с переливами струнных и едва слышным боем барабанов. И пока моя супруга с сопровождающим спускались по ступеням вниз, я увидел, что кругом стояли не дети, а некий странный народ с лицами старичков. Кажется, в скандинавских сагах его называли ниссе — духи домашнего очага, которые содержали дома в чистоте, могли даже присматривать за младенцами, а в крайней нужде даже защищали усадьбы и их хозяев.

Они смотрели на меня с любопытством и без страха, но почему-то мне казалось, что столько духов в одном месте — это не совсем правильная ситуация, нарушающая естественную расстановку сил.

Часы на надвратной башне пробили полночь. С каждым ударом моя тень деформировалась, теряла собственные чёткие очертания. Ниссе, разглядывающие меня с любопытством, отступили на крохотный шажок назад. Первый, второй, третий удар — тень моя вытягивалась, расползалась, словно живая, и на глазах у маленьких духов начинала обретать очертания огромной крылатой твари. К шестому удару я увидел тень от раскрытых крыльев, что накрывала вокруг меня всё большее пространство. К девятому удару проявилась огромная голова рептилии на шипастой шее с полной пастью зубов. Одиннадцатый и двенадцатый удары утонули в рёве, от которого маленький народец едва ли не присел, втягивая голову в плечи.

Звук был низким, горловым. Он родился где-то в глубине моего существа и вырвался наружу, когда тень достигла своего пика, накрыв собой почти половину прилегающих кварталов. Эхо драконьего рёва ещё блуждало по улочкам городка, когда моя тень кратно уменьшилась в размерах и вновь приобрела человеческие очертания.

К этому моменту Эсрай как раз спустилась вместе со своим сопровождающим и с улыбкой произнесла:

— Как видите, Томте, ваш ярл тоже необычный человек, что не отменяет у него наличие понятий чести.

При этом ребёнок с лицом старичка, которого альбионка назвала Томте, разглядывал меня с некоторой опаской и сжимал в руках серебряный ключик небольшого размера. Раньше такие символические ключи главы магистратов вручали победителям, передавая право владения городом. Я же пришёл не по праву завоевателя, а по праву владения и крови. Потому дух-старичок степенно сделал шаг вперёд и преклонил передо мной колено, удерживая на раскрытых ладонях ключ.

— Добро пожаловать домой, господин.

Я взял ключ, чувствуя его тепло, и на мгновение мне показалось, что весь город выдохнул вместе со мной — словно какая-то давняя, томительная боль отпустила это место, освобождая его для новой жизни.

Я принял ключ и ответил так, как мне подсказала в этот момент интуиция:

— Я рад вернуться домой, Томте. И от лица всех ярлов Утгарда хочу поблагодарить духов рода за исправную службу и за то, что вы сберегли сердце, очаг рода Утгардов, несмотря ни на что.

Окружающие духи расплылись в улыбках, более уверенно взирая на меня — чужака, явившегося в полночь в Йоль и вступившего в права владения родовыми землями. Кто-то одобрительно закивал, кто-то хлопнул в ладоши, издав тихий, звенящий звук, похожий на перезвон хрусталя.

Маленький народец разом пришёл в движение.

На площади, вспыхнул большой костёр, вокруг которого в пляс пустились ниссе, кружась в хороводе и оставляя на снегу причудливые узоры следов. Всюду играла заводная музыка, слышался смех, разговоры. Город будто встрепенулся и ожил от спячки. Духи праздновали, заставив оцепенение, поглотившее это место, отступить.

Томте не отправился нас сопровождать, он лишь с поклоном произнёс, встав с колена и оправив и без того идеально чистую одежду:

— Если господину или госпоже будет что-то угодно, позовите Томте, и он тут же выполнит ваше пожелание.

После этого маленький старичок едва ли не вприпрыжку пересёк последнюю ступень лестницы и растворился в толпе духов, вступив тут же в пляску и всецело отдаваясь веселью.

Я проводил его взглядом и невольно улыбнулся, в его стремительной походке было столько жизни, что казалось, он не старше любого из нас. Я же предложил руку Эсрай и принялся медленно подниматься в замок, то и дело цепляя взглядом незначительные детали: реющий на ветру флаг с изображением горгульи и вихря Хаоса, ледяную фигурку застывшего фонтана, идеально подметённые чистые улицы, отсутствие скрипа несмазанных петель на уличных фонарях.

— Ты знаешь, у меня ощущение, будто бы я провалился в сон. Всё это настолько необычно, но при этом зыбко и эфемерно, что, кажется, стоит себя ущипнуть — и иллюзия рассеется.

Эсрай мягко коснулась моей руки. Её пальцы были холодными, но это касание было успокаивающим, словно она удерживала меня в реальности, не давая уйти в грёзы.

— Но я абсолютно точно уверен, что это место, как и его жители, реально. Ведь я вижу, как через замок, через дома, сквозь улицы и даже под мостовыми проходят энергетические линии, подпитывающие сохранность этого места магией из Источника Хаоса. Пусть она проходит иногда пылью, иногда тоньше волоса, а иногда словно вспышкой, подобной толчку сердца, прогоняющему кровь по сосудам человека. Но это место реально, как и его жители.

Эсрай остановилась на верхней площадке лестницы, повернулась ко мне, и в её глазах, мерцающих как два лунных камня, я прочёл тихую радость.

— Ещё когда ты заметил дриаду на коронации, у меня была надежда, что ты сможешь увидеть это место во всей его красоте и великолепии. Я даже не представляю, скольких трудов стоило твоим предкам, чтобы создать всё это, до сих пор живущее как единый организм.

— Поправь меня, если я не прав, — осторожно высказал я то, что меня тревожило. — Такое количество духов ниссе… Кажется, я читал о них в сагах и в скандинавских преданиях. Их ведь не должно быть столько в одном месте.

— Всё так, — кивнула Эсрай. — Их здесь без малого что-то около десяти тысяч.

Я присвистнул.

— Это души тех людей, которые создавали это место и навсегда привязали своё сердце к источнику и к Утгардам, согласившись служить им не только при жизни, но и при смерти.

— Это какая-то некромантская практика? Как закладные покойники в замках? — нахмурился я.

— О нет. Твои предки были гораздо разумнее в этом вопросе. У закладного покойника никто не спрашивал согласия. А все эти люди принесли себя, по сути, в жертву добровольно. Они трудились ради будущих поколений не только Утгардов, но и своих семей. Одна душа была равна одному спасённому человеку из их рода. Этот равноценный обмен позволил очень многим выжить. Твои предки во время какого-то катаклизма спасли своих людей и при этом никого не обманули, будучи верными и духу клятвы, и букве. Именно поэтому души перерождённых ниссе до сих пор служат вам верой и правдой. И даже когда твоя семья покидала родную землю, они позаботились о своих духах, оставив им всё необходимое для поддержания жизни.

Что там говорил Варсус о наличии у нас собственного оплота? Он оказался абсолютно прав. Я намеревался только договариваться с Торвальдом для строительства цитадели и восстановления всей необходимой инфраструктуры. А род сам сделал мне соответствующий подарок, избавив от головной боли и многих месяцев хлопот.

— Куда мы идём? — спросил я, чувствуя, как ладонь Эсрай теплеет в моей руке, а её дыхание становится чуть чаще.

— В хозяйские покои, — улыбнулась теперь уже моя супруга. В её голосе скользнула лёгкая хрипотца, и в полумраке коридора я заметил, как её щеки слегка порозовели, выдавая волнение. — Ниссе всё подготовили к проведению первой брачной ночи Утгардов в оплоте за последние несколько тысяч лет. Нам накрыли стол с горячим мёдом, пряным вином и запечённым мясом, и даже прогреты термы, в которых можно согреться и расслабиться с дороги. Я надеюсь, ты больше не сорвёшься куда-нибудь до конца ночи решать важные государственные или мировые вопросы?

— О нет, — я прижал к себе супругу ближе и крепко поцеловал. Лишь оторвавшись от её мягких, податливых губ, произнёс: — Пусть первую половину брачной ночи я потратил бездарно с точки зрения начавшегося супружества, но во второй обещаю наверстать всё упущенное.