Умные люди говорят, что у человека никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление. И что касается Сейордана — первое впечатление среди своих скандинавских подданных он произвёл просто неизгладимое.

О самой большой сосульке в заднице среди ярлов в лице герцога Таны я предупреждал Варсуса заблаговременно, пересказывая все те сводки, которыми меня в своё время снабдил Григорий Павлович Савельев, и разбавляя их краткими собственными ремарками после личного знакомства. Посему политинформацией в персоналиях я занимался всю дорогу, пока оживляли Варсуса, облачали его в аутентичный скандинавский доспех и по дороге на Готланд.

О том, что нас, оказывается, будут терпеливо ждать, я узнал от самого Варсуса, к которому вернулся для того, чтобы препроводить его на живительно-омолаживающие процедуры в Источнике. После моей ретировки вёльва, оказывается, не отправилась восвояси, а пересилила себя, ступив на берег острова, и пошла за разъяснениями к основателю династии Исдракенов. О чём они разговаривали, я не в курсе. Варсус особо не распространялся, но просьбу вёльвы явиться на совет ярлов хоть с Исдракеном, хоть в одиночку передал.

Вот интересно, вёльва удерживала всех ярлов, не выпуская из зала заседаний несколько часов, явно веря в меня гораздо больше, чем я сам. А вдруг бы я к жене отправился вместо Источника? Ярлы бы так и ждали меня, пока я не соизволю явиться? Да вёльву бы на вилы подняли за такие фокусы.

Я-то как раз после получения согласия от аватары на использования её могилы в качестве магического трансформатора совсем не был уверен, что та заодно согласится ещё и оживить коброида в качестве бонуса. Но, кажется, аватара решила, что терять ей уже нечего, и согласилась даже на подобную расточительную помощь.

Но заручившись принципиальным согласием аватары я не побежал сломя голову за коброидом. Перемещению саркофага и пирамидки к источнику предшествовал обмен клятвами братания. Пришлось пускать кровь коброиду, жизнь в котором и так едва теплилась, чтобы обменяться клятвами по всем правилам. Услышав формулировку, Варсус только хмыкнул, но сопротивляться не стал. Правда, сделал и одну ремарку от себя:

— Я, Сьёрд Исдракен, в прошлой жизни Сейордан Варсус, признаю долг жизни перед Юрием Викторовичем Утгардом, в прошлой жизни Юрданом Эсфесом и клянусь, где прольется его кровь — там прольется и моя. Где пресечется его род — там я стану стеной, чтобы его корень пустился вглубь, а ствол ушел в небо. Клянусь выходить и защищать его потомство, как свое собственное, ибо отныне наша кровь — одна река, и я не дам ей пересохнуть, даже если лягу на дно ее русла своим телом. Призываю в свидетели клятве Великую Мать Кровь и Первостихию Рассвета.

— И почему у меня ощущение, что эта клятва не союзная, и не братания, а нечто… — я даже не мог подобрать слов, видя, как Рассвет добавляет на мой браслет с татуировками фигурку двух змей, образовавших сплетением своих тел венок, внутри которого проявилась…кладка яиц?

Заметив моё удивление формулировке, тот добавил:

— Мы задолжали вашему роду ещё в прошлом, поправ законы чести и все законы аспидов. Хоть в этой жизни отдам долг потомкам Эсфесов.

Но лимит удивлений на один день я явно не вычерпал, ибо при встрече Варсуса с аватарой оказалось, что те заочно знакомы. В прошлой жизни и в другом мире представители наших видов даже имели дипломатические отношения. Аватара относилась к народу воды, океанидам, в то время как аспиды — к терианцам, народу земли. Существовали ещё аэры, народы неба, но те на момент смерти Варсуса уже не выходили на контакт.

Мне же оставалось только удивляться, кого только не забрасывало в местный отстойник на перерождение.

Что же касалось герцога Таны, первоначальный план предполагал, что Льдинка его слегка пожует, припугнув. Но судя по хрусту костей, Льдинка решила проблему кардинально, произведя более яркое первое впечатление, чем предполагалось.

Я занял своё место за столом в зале заседаний и наблюдал за тем, с какой виртуозностью асфальтового катка Варсус проходится по ожиданиям скандинавских ярлов. Но чего-чего, а системности ему было не занимать. Он за несколько часов успел выяснить недостающий для него лично массив информации: и по суммарному количеству магов и их ранжировке, доступной для совместных дальнейших действий — как военных, так и мирных; и имеющийся совокупный объём финансовых ресурсов; и критические проблемы, имеющиеся у присутствующих здесь ярлов с актуальными нынче сюзеренами. Ведь одно дело — собирать разрозненных феодалов, бывших князьками и царьками в своих землях и никому не подчинявшихся ранее, и совсем другое — объединить в единое государство бывших подданных трёх империй так, чтобы они при этом не сыграли тризну за нарушение вассальных клятв. Та ещё задачка со звёздочкой.

Себе же я сделал зарубку в памяти. Если с голландцами и Священной Римской империей возникнут проблемы, нужно будет отыскать и «уговорить» кого-нибудь, имеющего достаточную толику крови правящих династий этих стран, чтобы снять вассальную присягу для интересующих нас ярлов.

Вопросы обсуждались разные. В том числе и отсутствие резкой конфронтации с бывшими сюзеренами для того, чтобы Исдракен мог лично решить с ними вопросы мирным или военным путём. От ярлов же требовалось одно — не ударить в спину, если вдруг начнутся боевые действия.

На Сейордана реагировали по-разному. Кто-то откровенно пытался спрятать эмоции, кто-то не скрывал удивления от воскрешения легендарной личности. Кто-то под конец с особым прагматизмом поинтересовался:

— Допустим, дракона мы видели. А что по вивернам? Чем воевать собираешься? Не знаю, как в ваше время воевали, но у нас нынче и артефактные купола, и пустотные гранаты, и всякой твари по паре стоит на вооружении. Осилишь ли?

Пока Исдракен что-то втолковывал ярлам, я размышлял над тем, что оживить его было самым верным решением, иначе все эти разговоры пришлось бы вести мне, еще и решать попутно сотни и тысячи проблем.

Пока же моей самой главной проблемой на сегодня была моя жена, ожидавшая меня у подножия донжона на мысе Нордкин.

«Ну и скотина же ты, Юра! — мелькнула у меня здравая мысль. — Вместо того, чтоб жене сообщить, что с тобой все в порядке, ты поперся на край географии договариваться с мёртвой океанидой об оживлении полудохлого основателя династии Исдракенов. Не так я надеялся провести первую брачную ночь… ой не так».

Я уже почти созрел послать всю честную компанию и свалить к жене, как услышал деликатное покашливание со стороны вёльвы:

— Князь, мы все ждем вашего слова!

— Какого именно слова? У меня на уме сейчас ни одного приличного, — на автомате ответил я.

— Присягу принесите вассальную, — подсказала вёльва. — Вы последний остались.

— Так я уже, вернее, Утгарды и не отказывались от неё. Иначе меня бы защита родового гнезда Исдракенов не пропустила.

— Какая защита? — едва ли не наперебой уточнило сразу несколько ярлов.

— Обычная, — пожал я плечами. — Пакт у наших родов был, если один из родов прервётся, то представитель другого явится в родовое гнездо и осуществит некие манипуляции, чтобы вернуть к жизни союзника. Вы же все корону и трон хотели, а я плыл выполнить зарок предков.

— Что-то вы не торопились… — чуть заплетающимся языком буркнула себе под нос девица с седыми прядями. Кажется, кому-то на сегодня было уже достаточно алкоголя. — Две сотни лет с четвертью прошли с падения рода Исдракенов.

— А кто вам сказал, что мы не пытались? У вас всех высадка на берег так и не состоялась… — непрозрачно ткнул я носом всех ярлов в сегодняшнюю неудачу.

Возразить им было нечего.

— И вообще, клятву все принесли? — это вопрос я адресовал вёльве и Варсусу. Получив кивки, подвел итог: — Тогда моя работа на сегодня окончена. Вы рассказывайте вассалам о грядущем конце света, а я отправлюсь к жене! В конце концов, я хочу провести первую брачную ночь не в компании толпы ярлов. Дамы, не в обиду вам будь сказано, вы прекрасны, спору нет, но супруга мне милее, — рядом с каждой из представительниц женского пола в зале, даже перед колдуньей, лёг на стол маленький букетик подснежников. В декабре. Хорошо быть иллюзионистом.

И пока вёльва метала в мою сторону взгляды, полные злости за преждевременное раскрытие карт, ярлы переглядывались, не понимая, в какой части моей речи я шутил, а в какой был серьезен, Варсус тихо уточнил:

— А кто у нас жена?

— Княгиня Эсрайлиннвиэль Олвеннариэль-Угарова, — не стал я скрывать имя новоприспечённой супруги. Всё равно скоро все узнают, — архимаг земли, чистокровная альбионка и просто красивая и смертельно опасная женщина.

Варсус присвистнул:

— Такой супруге и подарок свадебный нужно будет подготовить неординарный, с выдумкой. Исдракены в грязь лицом не ударят.

От остальных ярлов послышались нестройные голоса сухих поздравлений, сквозь которые красной линией проходила неприкрытая зависть. Дождавшись, пока обмен любезностями завершится, Варсус подвёл итог:

— Три дня тебе на семью, а потом приступаем к делу. По возможности, организуй мне встречу с императором русов. Начнём, пожалуй, с него.

Дав понять кивком Сейордану, что услышал его просьбу, я помахал ручкой всем ошарашенным ярлам и отдельно обратился к Свенсону:

— Выпустишь сразу на побережье? А то я и так непростительно долго заставил молодую супругу волноваться.

Тот кивнул и открыл проход с отполированными каменными ступенями, ведущими из пещеры заседаний на побережье Готланда. Там все было заметено сугробами едва ли не в человеческий рост, ветер завывал и резкими порывами пытался выгрызть тепло из-под одежды, заставляя ежиться. Магнус же зачерпнул горсть снега и едва не отпрыгнул в сторону, когда сугроб перед ним засветился сапфировым. Льдинка открыла глаза посмотреть, кто это нарушил её снежную маскировку.

Свенсон выругался, а после отошел на шаг, чтобы не нервировать драконицу и себя заодно. Хруст костей герцога Таны всё ещё стоял у всех в ушах.

Я призвал Гора из собственного Ничто, чтобы не светить своими порталами, но видя, как мнётся, не решаясь на разговор Свенсон, задержался. Тот воспринял задержку верно и заговорил:

— Поздравляю, князь. И уж поверь, едва ли не единственный искренне. Не представляю, чего тебе стоило пробудить первого Исдракена… но это единственное верное решение в современных реалиях. Не было бы у нас шанса на воссоздание империи с «первым среди равных». Перегрызлись бы, интриговали, пока и остатки чести не растеряли. А с фигурой извне может и получится.

— Магнус, ты ведь тоже вырос на сказках о Долгой ночи? — задал я вопрос немного не в тему, но зато переходя к сути.

— Как и все на севере, — подтвердил тот.

— Тогда должен понять, что в наших реалиях, у него единственного есть шанс организовать всё таким образом, чтобы мы пережили вторую Долгую ночь. Дело не в троне, а в опыте. Мы все сейчас существуем, потому что когда-то одному Ледяному Всаднику оказалось не похер. Он льдом и мечом объединил наших далёких предков в одну империю и смог сохранить хоть кого-то.

— Но ведь Саги на то и саги, чтобы пугать детей, — нахмурился Свенсон.

— Пугать и учить, Магнус, — поправил я того. — Долгая ночь — это не страшилка. Моя первостихия показала, что нас ожидает через пятнадцать лет. Вёльвы тоже в курсе, потому и пытаются по старинке вновь собрать северные земли воедино.

— Пророчество вёльв про взаимосвязь короны и смерть рода берёт оттуда исток?

— Именно. Так что нас ждут очень нервные годы, по истечению которых выживут далеко не все.

Оставив Свенсона переваривать услышанное, я взобрался на Гора и взмыл в небо.

* * *

Тьма была неправильной. Она словно принюхивалась — издали, диким зверем, присматриваясь к ней, изучая, пробуя на вкус саму её суть.

«Кто я?» — думала неприкаянная душа, пытаясь вспомнить хотя бы что-то о себе, о своём прошлом, о своей сущности.

«Где я?» — не менее важный вопрос.

«Как я здесь оказалась и почему?»

Чем дольше душа дрейфовала на волнах тьмы, тем плотнее становилась эта тьма, тем ощутимее было её присутствие — не как пустоты, но как чего-то живого, дышащего, мыслящего.

Говорят, существует миллион оттенков и полутонов между контрастным белым и чёрным. Сейчас, находясь в этом неизвестном месте, душа начинала различать миллионы оттенков тьмы: местами голодной — той, что хищно скалилась откуда-то с периферии сознания, — местами любопытной, иногда насторожённой, а иногда настолько тёплой, родной, словно объятия родной матери, в которых душа растворялась, точно зная, что здесь безопасно.

Душа не раз и не два пыталась заговорить с тьмой.

— Кто я? Зачем я здесь? Я же чувствую твой интерес. Помоги, подскажи.

Но тьма лишь смотрела. Иногда обнимала — мягко, почти невесомо, — успокаивая, когда, обессиленная попытками что-либо вспомнить, душа вновь растворялась во тьме.

Время потеряло свой счёт. Да и как считать, если нет смены дня и ночи, нет ощущения голода, усталости? Лишь волны безразличия подбирались всё ближе и ближе, грозя утянуть в серую, бесчувственную пустоту.

Но всё имеет конечное состояние. За горем приходит смирение. После счастья и радости — умиротворение. Вслед за болью — не успокоение, а принятие. Так и за усталостью с лёгким безразличием пришло спокойствие, которым тьма щедро делилась. Слышать её душа не могла, но, кажется, считывала эхо, отголоски истинных эмоций, которыми тьма пыталась делиться со своей не то спутницей, не то пленницей, не то союзницей. Тьма будто бы шептала: «Не бойся и не упрямься. Наше время придёт. Жди. Копи душевные, эмоциональные силы. Они тебе пригодятся».

Возможно, все эти ощущения она выдумала. Ведь вдвоём с кем-то, даже невидимым, неосязаемым, гораздо проще разделять тяготы странного, непонятного положения.

Но однажды тьму разрезал луч света.

Вокруг души, вдруг обретшей тело, суетилось несколько девушек, которыми споро руководила женщина постарше. Все они были в приталенных платьях, скрывавших практически полностью тело, оставляя открытыми лишь лица, ладони. Из-под подолов виднелись носки мягких тканевых туфель, бесшумно скользящих по коврам. Одежда незнакомок, пусть и не вычурная, но имела приличное качество: кое-где виднелись вышитые узоры, но без драгоценных камней. В качестве украшений чаще использовали ленты, вплетённые в волосы и повязанные на талии.

Окинув взглядом место своего пребывания, душа с удивлением поняла, что в нём не было окон. Сплошная тёмная комната, мрак которой разгоняли лишь артефактные светильники — шары молочного стекла, парящие под потолком и источающие мягкое, приглушённое сияние, — да несколько самых настоящих горящих свечей в медных подсвечниках, расставленных по низким столикам.

Одна из девушек — совсем юная, с любопытными глазами и проворными пальцами, — раскладывала на низких тахтах со множеством парчовых подушечек наряды смутно знакомого кроя. Выглядели они значительно дороже тех, что были надеты на незнакомках. Возле каждого наряда выставляли шкатулку из тёмного дерева. Одна из шкатулок то ли случайно, то ли от намеренного желания служанки открылась. Внутри оказались драгоценности с крупными огранёнными камнями. Свет от артефактных светильников бликовал на гранях, ослепив. Безымянная душа невольно дёрнула рукой, чтобы прикрыть глаза, но движение вышло настолько слабым, что вышло лишь слегка шевельнуть пальцами. Но даже его заметили.

— Карагёз-гёзде проснулась! — тут же защебетала девица, всплеснув руками.

А более взрослая служанка, видимо управляющая ими, тут же засуетилась, склоняясь в почтительном поклоне:

— Карагёз-гёзде, как вы себя чувствуете? Я сейчас позову лекарку, чтобы она обследовала вас. Может быть, вы чего-то хотите?

Душа же пробовала на вкус имя. Карагёз… «Кара» — тёмная, чёрная, «гёз» — поцелуй? Нет, не то. Глаза, что-то в этом роде. «Гёзде» — статус в гареме, подбросила объяснения память. Наличие собственных служанок, выделенных комнат, украшений, дорогих нарядов не вызывало отторжения. Скорее, все эти статусные вещи были ей привычны. А это значит, что она явно имела отношение к знати.

«Что ж… Карагёз ничем не лучше и не хуже остальных имен. За неимением воспоминаний о своём настоящем имени и это сойдёт», — решила беспамятная душа.

— Карагёз-гёзде?.. — напомнила о себе старшая служанка.

— Пить и чего-то сладкого, — ответила Карагёз, стоило прислушаться к себе. — В идеале, гранатового сока.

Правда, произнести свои желания на том языке, которым с ней общалась старшая служанка, получилось не сразу. Мозг как будто отказывался формулировать слова в предложения. Но всё же стоило начать — и дело пошло гораздо быстрее.

Судя по скорости, с которой служанки выполняли все её пожелания, она действительно была аристократкой знатного рода. Но в то же время старшая служанка поднесла ей кубок сама, пока все остальные разбежались выполнять поручения.

— Как ваше имя? — утолив жажду, задала первый вопрос Карагёз.

— Фатьма-калфа, госпожа, — тут ответила служанка.

— Фатьма, я отчего-то совершенно ничего не помню. Что со мной случилось и почему я в таком состоянии, будто долго и тяжело болею? — осторожно принялась за распросы Карагёз, откинувшись на подушки. —

Служанка на мгновение замялась, но ответила ровно и спокойно, словно повторяя заученный урок:

— Госпожа, Великий султан и Повелитель Тьмы избрал вас для хальвета. Но для вас та ночь стала вдвойне счастливой. У вас случилась инициация магии Тьмы. Именно поэтому вы себя чувствуете так разбито.

Карагёз обдумывала полученную информацию. Мысли текли лениво, будто дурман болезни не желал отпускать её. Инициация — это хорошо. Магия — это всегда хорошо. Ведь так?

— А где мы? И почему здесь нет окон? Это какая-то темница? Я что кого-то… — Карагёз делано испугалась. — Неужто султана?..

Фатьма-калфа улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Нет, госпожа. Это не темница и никто не пострадал. Повелитель сдержал всплеск Тьмы. А окон нет, ведь по рекомендации магов после инициации любого тенеманта минимум неделю ему необходимо находиться в темноте, избегая солнечных лучей и упрочняя связь с своей силой. Солнце причиняет вам боль, вплоть до того, что может оставить ожоги на коже.

Калфа перевела дыхание и продолжила:

— А поскольку вы, госпожа, пленили сердце султана, он приказал позаботиться о вас. Поэтому же на вас сейчас надет блокиратор магии, ибо первое время после инициации могут происходить вспышки Тьмы. Вспышки эти вполне могут причинить вред вам и окружающим. Это стандартная процедура. Далее вам предстоит обучаться магии Тьмы.

Всё, что говорила Фатьма, не находило внутри Карагёз внутреннего отторжения. Во всех мерах предосторожности присутствовала логика. Карагёз интуитивно чувствовала, что всё делается правильно.

— Сколько я находилась в беспамятстве?

— Три дня, госпожа. Поэтому вы столь слабы. Вам необходимо будет восстанавливаться как обычному человеку, ведь магия нынче заперта в вашем теле и не может способствовать регенерации.

— Калфа, — Карагёз осторожно подбирала слова, пытаясь сформулировать мысль, — эти покои… и девушки… наряды и украшения… Это не слишком? Всего один хальвет…

Фатьма воровато оглянулась по сторонам и чуть ниже склонилась к Карагёз, понизив голос до шёпота:

— Вы правы, госпожа. Вы удостоились великой чести, оказавшись после инициации во Дворце Ночи, построенном специально для проживания инициировавшихся Тьмой султанш из рода Баязедов.

Калфа сделала паузу и с предостережением добавила:

— А великая честь одновременно означает и большую зависть со стороны остальных наложниц. Поэтому я вас очень прошу: в ваших же интересах не покидать выделенных вам покоев. Во-первых, для того, чтобы не получить ожогов от солнца. Несмотря на зимний декабрь, солнца предостаточно. А, во-вторых, в гареме порядки таковы, что любую девицу, привлёкшую внимание султана и получившую соответствующее отношение к себе, остальные наложницы и султанши воспринимают как соперницу. А соперниц здесь безжалостно устраняют. Вам же пока никто не может снять блокиратор магии, а посему и защититься вы не сможете.

Оказаться беззащитной в серпентарии гарема было прямой дорогой на перерождение. Но откуда-то пришло знание, что уж совсем беззубой без магии Карагёз не будет, особенно, если раздобудет хотя бы какое-то подобие клинка или ножа на худой конец.

— Фатьма, а когда я смогу встретиться с султаном? — каждый следующий вопрос высасывал из Карагёз всё больше сил. На теле выступила испарина, а руки, удерживающие кубок с гранатовым соком, начали подрагивать.

— Повелитель в отъезде, госпожа. Как только вернётся, думаю, он найдёт время посетить вас.

— И что же, не побоится инициировавшейся страшной тенемантки? — Карагёз приподняла бровь, и в её голосе прозвучала лёгкая ирония.

— Повелитель сам сильный маг Тьмы. Ему нечего бояться, — с гордостью ответила калфа.

Карагёз уже натурально бил озноб, а глаза закрывались, но она всё же не смогла не задать последний и самый главный вопрос.

— Фатьма… Хальвет… он состоялся?

Служанка смутилась, на её щеках проступил лёгкий румянец, заметный даже в приглушённом свете артефактных ламп, но всё же ответила:

— Насколько я знаю, нет. Но можете уточнить у лекарки, которая сейчас придёт проводить осмотр.

Вместе с лекаркой вошли и служанки рангом пониже. Они несли на подносах кушанья для восстановления сил: лёгкие бульоны, истекающие мёдом сладости, свежие фрукты — инжир, гранаты, виноград, — и кувшины с прохладительными напитками. Фатьма же поклонилась и напоследок сообщила:

— Если лекарка разрешит, то через час я приду за вами, чтобы помочь совершить омовение.