Баязед IV, Повелитель Тьмы и Владыка Османской империи, стоял у одной из колонн Алексеевского зала и наблюдал за тем, как на другом его конце нарастает паника. Он только что получил беззвучный импульс от своей тени — короткий, едва ощутимый, точно дуновение сквозняка. Добыча покинула Кремль. Первый этап прошёл успешно. Султан позволил себе едва заметную улыбку и сделал глоток щербета. Напиток был отменный — русские знали толк в сладостях, этого у них было не отнять.

План эвакуации, созревший в его голове за те несколько часов, что прошли с момента случайного подслушивания разговора двух девиц, строился на трёх ключевых принципах: скорость, наглость и использование тех путей, которые проверяют в последнюю очередь. Имперская Служба Безопасности перекрыла небо, землю, воду и все известные подземные коммуникации, но даже у самой совершенной системы охраны есть слепые зоны. И главная слепая зона любой крепости — это её кухня.

Баязед усмехнулся про себя, вспоминая, как рождался этот план. Впрочем, наслаждаться победой пока было рано. Настоящий стратег отличается от дилетанта не только умением спланировать операцию, но и готовностью к любому её исходу — включая самый худший.

И самый худший исход он тоже предусмотрел.

Каждый человек, задействованный в цепочке эвакуации, получил один и тот же приказ, короткий и недвусмысленный: «Если ищейки подберутся слишком близко, устранить пленницу. Тело по возможности уничтожить. Девица не должна достаться никому — ни русским, ни австрийцам, ни тем более этому щенку Францу-Фердинанду».

Алиса Тенишева была слишком ценным активом — прямой потомок Сахибы-ханум, носительница живой Тьмы, идеальный инкубатор для будущего наследника. Терять такой трофей было бы расточительно. Но ещё более расточительно — позволить ему вернуться в руки врагов. Мёртвая Алиса, не доставшаяся никому, для Баязеда была предпочтительнее, чем живая Алиса, оказавшаяся под крылом австро-венгерского императора.

Султан отсалютовал бокалом проходившему мимо Францу-Фердинанду. Император Австро-Венгрии, бледный как полотно, лишь сжал челюсть в ответ. В его глазах плескалась холодная, бессильная ярость — он подозревал, но не мог ничего доказать. И эта ярость была для Баязеда слаще самого изысканного щербета. Султан знал: даже если план провалится, даже если ищейки окажутся умнее, чем он рассчитывал, даже если всё пойдёт прахом, Франц-Фердинанд всё равно не получит свою будущую жену.

* * *

Коронационные торжества предполагали пиршество на несколько тысяч гостей. Кухни Кремля работали круглосуточно, исторгая из своих недр горы отходов: объедки, кости, очистки, испорченные продукты. Всё это добро грузилось в большие деревянные лари на полозьях и вывозилось за пределы крепостных стен к специально вырытым ледяным ямам на берегу реки Великой. Проверяли эти лари куда менее тщательно, чем кареты иностранных делегаций или грузовые баржи. Кому, в самом деле, придёт в голову копаться в помоях?

Именно этот маршрут и избрали люди Баязеда.

Алису, всё ещё находящуюся без сознания после алхимического отравления, завернули в плотный холщовый мешок, пронесли через служебные коридоры в подсобные помещения кухни. Алису уложили в деревянный короб, присыпали сверху слоем костей, накрыли вощёной тканью и задвинули ларь в общую очередь на вывоз у хозяйственных ворот. По накладным в нём значились кости и жир для мыловарни.

Запах стоял тошнотворный. Именно этот запах и служил дополнительной маскировкой: ни одна поисковая собака не возьмёт след через такую вонь, а магу-поисковику, сканирующему ауры, будет трудно пробиться сквозь плотную завесу разложения, исходящую от ларей с отходами.

Проверка на воротах была, но чисто формальная. Гвардейцы, утомлённые многочасовым дежурством на морозе, не горели желанием перетряхивать каждый ларь с объедками. Они заглянули внутрь, увидели груду костей, сморщили носы и лениво махнули рукой: проезжайте, не смердите.

Ларь без лишней суеты погрузили на сани и вывезли за пределы Кремля, сворачивая к неприметному рыбацкому причалу, где уже ждала баржа — самая обычная, с командой из двух человек, арендованная через подставное лицо.

Дальше маршрут пролегал по воде. Река Великая ещё не полностью замёрзла, фарватер оставался судоходным. Баржа, замаскированная под грузовую, скользнула вниз по течению, и вскоре Кремль с его огнями и патрулями остался далеко позади.

Баязед, всё ещё находившийся в Алексеевском зале и развлекавший голландских принцесс остроумными замечаниями о турецкой поэзии, получил короткий, едва ощутимый импульс от вернувшейся тени:

«К поискам привлекут мага крови».

Что ж, задача усложнялась, но всё ещё выглядела как вызов для Баязеда. Ведь настоящее искусство — не просто украсть, а украсть так, чтобы преследователи побежали в противоположную сторону. И здесь в его голове созрел второй, самый изящный элемент плана. Чтобы сильный маг крови не отследил жертву на огромном расстоянии, нужно было создать ложный след.

Приказ был отдан через тень мгновенно.

Баржа тем временем вышла в Ильмень и направилась не на юг, не на север, а к одному из многочисленных островков в дельте. Там, в неприметной охотничьей заимки, у османской разведки имелась перевалочная база. Браконьеры, на самом деле — переодетые агенты, уже ждали.

Здесь Алису извлекли из ларя. Она всё ещё была без сознания, дыхание — поверхностное, пульс — слабый. Но живая. И это пока что было хорошо — для неё и для тех, кто её вёз. Её перегрузили в подготовленный гроб — добротный, дубовый, с двойным дном и системой подачи воздуха. Накрыли лицо салфеткой, смоченной эфиром, чтобы гарантировать крепкий сон пленницы. Сверху уложили тело настоящей покойницы — пожилой женщины, умершей в орденской богадельне и выкупленной людьми султана за бесценок. Покойница имела документы, её смерть засвидетельствовал лекарь, всё было законно.

Именно здесь, на острове, произошло расщепление следов. Сопровождающий из османской делегации забрал сосуды с кровью Алисы — сцеженной здесь же, аккуратно, почти на грани смертельной дозы, — и отправился на север, к Невограду. Кровь в сосудах, подпитанная алхимией, имитировала живое присутствие.

Одновременно с этим в плавнях Ильменя, на заброшенной рыбацкой стоянке, люди Баязеда окропили кровью пленницы одежду Алисы, что была на ней в момент похищения, оставляя ещё один обманный след.

Гроб тем временем баржей доставили до Взвада, рыбацкой деревушки на другом берегу озера, а после перегрузили в катафалк. Катафалк не прятался, не ехал окольными путями — он двинулся по столичному тракту открыто, с подобающей случаю медлительностью. На облучке сидел скорбящий «внук» усопшей — один из лучших агентов султана, — а при нём имелись все необходимые документы: метрика покойницы, разрешение на вывоз тела на родину предков в соответствии с завещанием, свидетельство лекаря.

Катафалк следовал в Старую Руссу, крупный торговый и транспортный узел, разросшийся ещё в древности благодаря торговле солью. Ныне же город славился ещё и ремонтными верфями для частных и имперских дирижаблей. Затеряться там было гораздо проще, чем в столице. Ежедневный поток воздушных судов там был кратно больший ещё и за счёт обкатки отремонтированных дирижаблей.

Гроб никто не досматривал, ведь это древнее табу и нарушение всех мыслимых норм и приличий. Магический сканер, возможно, и засёк бы слабую ауру жизни, пробивающуюся из-под двойного дна, но над Алисой лежала настоящая покойница с остаточной некротической аурой, которая глушила всё живое. А у «внука» имелась заготовленная легенда: «бабушка была магичкой, магия ещё не выветрилась, потому и сканеры реагируют». Любой проверяющий предпочёл бы не связываться.

Катафалк, не спеша въехал в воздушный порт, гроб после формального досмотра был погружен на борт отремонтированного транспортника с припиской к Молдавскому княжеству, вассала Османской империи. Ещё спустя час воздушное судно взяло курс на юг, а в столицу полетела телеграмма:

«Бабушка отправилась домой».

* * *

Совет ярлов проходил в катакомбах под островом Готланд, глубоко под руинами разрушенной столицы Исборг. Монументальная пещера, служившая залом для собраний, была вырублена в толще скальной породы ещё во времена первых конунгов, и её стены, покрытые многовековой копотью от факелов, хранили на себе отпечаток древней, угасшей магии. Каменные своды уходили вверх на высоту пяти человеческих ростов, теряясь во мраке, куда не достигал свет магических жаровен. В центре пещеры возвышался исполинский круглый стол, вытесанный из цельного куска чёрного гранита, — тяжёлый, монументальный, он, казалось, врос в камень пола и помнил ещё те времена, когда Исборг был живой столицей, а не грудой обледенелых руин на поверхности.

Вокруг стола полукругом располагались массивные каменные кресла с высокими спинками, на которых были выбиты гербы древних скандинавских родов. Далеко не все места были заняты — многие кресла пустовали, и их гербы, полустёртые временем, взирали на собравшихся слепыми каменными глазами. Но те, кто присутствовал, представляли собой весь цвет скандинавской аристократии. Семь архимагов, двое с пограничными показателями силы, остальные — слабее, но, судя по гербам и осанке, имевшие не меньший политический вес.

Все они — и старые, убелённые сединами ярлы, и молодые, едва перешагнувшие порог зрелости наследники, — сидели на своих местах угрюмые. Каждый прошёл сегодня через испытание, и каждый потерпел поражение. Это читалось в опущенных плечах, в потухших взглядах, в нервных пальцах, барабанивших по чёрному граниту стола. Одни пили вино, о чём-то негромко переговариваясь между собой. Другие молчали, не пытаясь даже делиться собственными переживаниями. Далеко не всем приятно было осознавать, что их уделали, лишив единственного призрачного шанса на абсолютную власть.

У одной из юных девиц, недавно перешагнувшей порог совершеннолетия, в шатеновой гриве волос после испытания появились две седые пряди. Они серебрились в свете жаровен, точно напоминание о пережитом ужасе, и девица то и дело машинально трогала их дрожащими пальцами. Впечатления от прохождения она пыталась явно забыть как можно быстрее, вцепившись обеими руками в бутыль из тёмного зелёного стекла и время от времени делая из той изрядные глотки.

Пара глав родов, состоящих в дружеских отношениях, обсуждала, кто из них что помнит во время испытаний. Воспоминания у всех были обрывочными, спутанными, точно клочья тумана: ледяные твари, оживающие черепа, собственное бессилие перед магией острова. Кто-то пытался хорохориться, уверяя, что продержался дольше прочих. Кто-то, напротив, сидел молча, замкнувшись в себе, и лишь желваки на скулах выдавали клокотавшую внутри ярость.

Особенно пырскал ядом Олаф, герцог Таны. Высокий, светловолосый, с резкими, хищными чертами лица, он сидел, откинувшись на спинку кресла, и его глаза — бледно-голубые, почти бесцветные — перебегали с одного ярла на другого, точно выискивая союзников.

— Почему все уважаемые, достойные люди должны ждать этого малолетнего русского выскочку? — возмущался он, и его голос, резкий и скрипучий, разносился под каменными сводами катакомб. — Мы что, няньки ему?

С другой стороны, их всех обводила взглядом вёльва. Старая, сморщенная, в своих чёрных одеяниях, расшитых созвездиями, она стояла у дальней стены пещеры, опершись на посох с черепом ворона, и её выцветшие глаза, казалось, видели каждого насквозь. Она сканировала нутро каждого, будто бы распределяла, кому следует дать шанс выжить, а кому — нет. Кто-то ёжился под этим взглядом, опуская глаза и втягивая голову в плечи. Кто-то, напротив, смотрел открыто, не пугаясь и не боясь чего-либо. Магнус Свенсон, архимаг земли, как раз относился к последним. Он сидел, скрестив руки на груди, и отвечал вёльве прямым, немигающим взглядом.

В конце концов, прождав больше трёх часов и маясь от безделья и уязвлённой гордости, герцог Таны не выдержал. Он хлопнул ладонью по чёрному граниту стола так, что подпрыгнули кубки и по каменной глади пошла вибрация, и вскочил на ноги:

— Да он сдох, скорее всего, молокосос этот грёбаный! Мы что, теперь должны будем сидеть и ждать его? А если он через сутки не появится? Невелика цаца!

Он обвёл взглядом собравшихся, ища поддержки, и, найдя её в нескольких парах глаз, продолжил, всё больше распаляясь:

— Предлагаю обычным голосованием выбрать среди нас же, кто возглавит Скандинавскую империю! Все эти традиции… видели мы, во что они обратились! Жить надо здесь и сейчас, а здесь и сейчас, в реальном мире, у каждого из нас есть верные ему люди: армия, маги, влияние, деньги, ресурсы, — а не какой-то там мифический Остров с ледяными вивернами!

Он сделал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и добавил, понизив голос:

— Могущество Исдракенов строилось на драконах и похожих тварях. Мы же — современные, цивилизованные люди. Мы можем самостоятельно выбрать первого среди равных из нашего числа.

Кого-то предложение явно заинтересовало, давая возможность отыграться за досадное поражение. К тому же все здесь были проигравшими. И шанс переписать правила игры — здесь и сейчас, пока пустовало место ярла Утгарда, — был слишком соблазнителен, чтобы от него отказаться.

— А вы, я смотрю, герцог, во всём стремитесь быть первым, — раздался насмешливый голос из противоположного конца стола. — Первым сдохли во время испытания и первым же пытаетесь собственную задницу на скандинавский трон взгромоздить.

Это хмыкнул архимаг земли, Магнус Свенсон, не удержавшись от шпильки в адрес самого говорливого из ярлов. Он даже не потрудился встать — просто сидел, лениво перекатывая в пальцах кубок с вином, и смотрел на герцога с откровенной издёвкой.

Олаф побагровел.

— Да как вы смеете! — взвился он, и его голос эхом отразился от каменных сводов. — Герцоги Таны по праву крови связаны с Исдракенами! Моя прапрабабка была принцессой правящего дома!

— А я и смотрю, что это ледяные виверны первым делом к вам наведались, — не сдавался Магнус. — Они, оказывается, родню по женской линии хотели навестить. Заодно устроили заготовительный сезон.

По залу прокатились неприкрытые смешки. Девица с седыми прядями даже поперхнулась вином и закашлялась, но в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на веселье. Каменные стены пещеры многократно усилили звук, и смех заметался под сводами, точно стая летучих мышей.

— Следите за языком, Магнус! — прошипел Олаф, и его рука дёрнулась к поясу, где висел меч. — А то ведь и к вам гости могут нагрянуть! В любом случае продолжать высиживание здесь считаю непрактичным. У всех нас семьи, обязательства, а время стоит дорого. Предлагаю определиться с выбором обычным голосованием, а после отправиться праздновать к победителю — новому императору Скандинавии!

— Кто бы из вас ни назвался императором, жить ему и всему его роду останется менее пятнадцати лет, — неожиданно заговорила старая вёльва.

Её сухой и скрипучий голос разрезал гул голосов, и под каменными сводами катакомб наступила такая тишина, что стало слышно, как потрескивают магические жаровни, расставленные по углам пещеры. Отчётливо послышался громкий глоток —девица с седыми прядями, не удержавшись, вновь приложилась к своей бутыли. Звук этот в мёртвой тишине, усиленный акустикой пещеры, прозвучал отчего-то неприлично громко.

— Сработает какое-то проклятие? — осторожно уточнил Магнус Свенсон, и его голос впервые за вечер прозвучал серьёзно. Архимаг земли подобрался, и его пальцы, до того лениво крутившие кубок, замерли на столешнице.

— А вы думали, власть — это только статус, ресурсы, сила? — вёльва обвела собравшихся взглядом, и в её выцветших глазах мелькнуло нечто, от чего даже самые стойкие поёжились. — Не-е-ет. У всего есть цена. Цену короны Скандинавии я вам назвала. Есть желающие добровольно угробить себя и весь свой род ради пятнадцати лет власти?

Повисла пауза. Ярлы переглядывались, но никто не решался заговорить первым. В неверном свете жаровен их лица казались высеченными из того же гранита, что и стол. Пятнадцать лет — а потом смерть всего рода? Это была цена, которую не согласился бы заплатить ни один здравомыслящий правитель.

Кроме одного.

— Есть, — герцог Таны со снисхождением взирал на остальных ярлов, и на его губах играла торжествующая улыбка. Он уже видел себя на троне — пусть и на пятнадцать лет, но на троне, — и эта картина явно грела ему душу. — Ради восстановления родины я готов принести подобную жертву.

И в этот момент ярлы замерли. Их лица вытянулись, глаза расширились, а рты приоткрылись в беззвучном ужасе. Они смотрели куда-то за спину герцогу — туда, где воздух в дальнем конце пещеры начал подёргиваться морозной дымкой и пошёл трещинами, точно лёд на весеннем озере.

— Так чего тянуть? — прохрипел из-за спины Олафа властный голос на архаичном наречии, древнем, как сами катакомбы Исборга. — Льдинка, дорогая, поужинай!

А в следующий миг из зеркала портала, сотканного из чистого льда и переливающегося сапфировыми всполохами, высунулась голова ледяного дракона. Огромная, покрытая сверкающей чешуёй, с глазами, горящими потусторонним синим светом, она распахнула пасть, усеянную клыками размером с хороший меч, и одним движением поглотила герцога. Олаф даже вскрикнуть не успел, только хрустнули кости, многократно усиленный акустикой пещеры, и дракон, сомкнув челюсти, втянул голову обратно в портал.

Портал схлопнулся с тихим звоном. На каменном полу, там, где только что стоял герцог Таны, остались лишь несколько капель крови, тут же замёрзших на холодном граните, да откатившийся в сторону кубок.

Тишина стояла такая, что было слышно, как у девицы с седыми прядями зуб на зуб не попадает.

А от входа в пещеру, из тёмного проёма, ведущего в верхние ярусы катакомб, раздался спокойный, почти будничный голос:

— Ещё есть желающие претендовать на корону Скандинавии или готовые оспорить права Исдракенов на престол?

В зал шагнул Юрий Утгард. Он был всё в том же парадном княжеском наряде. Рядом с ним, положив руку на эфес меча, стоял молодой воин с седыми волосами в древних доспехах. Его глаза, такие же синие, как у дракона, только что сожравшего герцога, обводили зал с холодным, оценивающим прищуром.

— А на манеже всё те же… — пробормотал коброид.

Юрий обвёл взглядом притихших ярлов, задержавшись на мгновение на пустующем кресле с гербом Утгардов с горгульями и вихрями хаоса, и, усмехнувшись краешком губ, произнёс:

— Нет? Ну, тогда давайте перейдём к знакомству. Позвольте представить: основатель династии Исдракенов, Сьёрд Ледяной Всадник.

Сьёрд шагнул вперёд, и его голос прозвучал под сводами катакомб, точно раскат далёкого грома, отражаясь от гранитных стен:

— Я смотрю, кто-то тут говорил о правах крови? Что ж, я слушаю. У кого ещё есть что предъявить?