Катя Озерцова

Она изгой. Впервые за два года Катя по-настоящему пожалела, что папа умер. Его часто не хватало — хотелось похвастать успехами, спросить совета при написании статей, пожаловаться на руководителя лаборатории — но как-то справлялась. А вот победить распоясавшееся семейство в одиночку не могла. Ни секунды не сомневалась, отец принял бы её сторону: не потерпел присутствия на семейном ужине подозрительной персоны и не позволил сыну общаться с ней.

«А эти-то, — возмущалась Катя, вспоминая улыбки мамы и сестёр, — растекались сиропом перед наглой девицей! Ах! Маняша рассмотрела в Колечке необыкновенный талант! Ах, она ездила в Москву за его наградами! Ах! Ох! Можно подумать, братец благодаря Прохоровой Нобелевку получил!»

Ладно — он! Николаша всех людей считал хорошими, эти-то что?

Тут Катя вспоминала обращённые к ней слова брата, окончательно выбившие почву из-под ног, и гневно шептала: опомнятся, когда он их всех пошлёт подальше ради этой своей Маши, да будет поздно.

День, другой, третий ждала она извинений, демонстративно отмалчивалась на обращения сестёр, игнорировала мамины попытки наладить контакт. Пока брат не осознает, что был неправ, Катя ни с кем не будет разговаривать! Не может сам, пусть Ольга ему растолкует. Увы, рассвет примирения до сих пор не забрезжил. Николай, несмотря на отпуск, всё время где-то пропадал, какие-то непонятные дела у него образовались. Вроде бы занимался ими без Маши, та работала, Катя видела её в институте. Лена, как обычно, по уши занята в больнице. Оля… С этой вообще что-то странное происходит — выглядит счастливой как ребёнок перед походом в цирк в день рожденья. Хотя кроме начала учебного года ничего не предвидится. Мама занялась разбором архива. Советовалась со старшей дочерью, как поступить с научными журналами, где опубликованы папины статьи. Сортировала фотографии по датам и событиям. Начала записывать воспоминания.

В общем и целом все на Катю наплевали, и ей это не нравилось.

Ладно… Она зайдёт с другой стороны. Раз дома у неё союзников нет, придётся искать в институте. Не откладывая, записалась на приём к директору.

Валерий Прокопьевич достиг научных вершин под руководством профессора Озерцова, считал Виктора Андреевича своим учителем, уважал безмерно. Несмотря на разницу в их возрасте и статусе, общались не только по работе. Озерцовы и Семёновы дружили семьями. Помнится, отмечали присуждение Государственной премии за совместные исследования. Организовали шашлыки на лесной полянке. Катеньке тогда было четыре, она не играла со старшими детьми в волейбол, а бегала между беседующими взрослыми. Тогда дядя Валера подхватил девчушку и стал подбрасывать в воздух, восклицая:

— Хочу такую дочку!

— Я папина! — визжала Катюшка.

— Знаю, что папина, — смеялся Семёнов, — а так бы забрал себе.

У него тогда был сын-подросток, ждали появления второго мальчика. «Добивать» до девочки супруга Валерия Прокопьевича не согласилась. Её вполне устраивали сыновья, а сам Семёнов до сих пор относился к Катюше Озерцовой, как к названной дочке. Правда, общаться после смерти Виктора Андреевича семьи перестали. Зато на похоронах будущий директор института — на тот момент исполняющий обязанности — подошёл выразить соболезнования и отвёл Катю в сторону, настойчиво попросив обращаться к нему при малейшей необходимости. Обещал сделать всё, что в его силах.

Что ж, пришла пора исполнить обещание! Видит бог, Катя не злоупотребляла знакомствами, пока надеялась обойтись собственными силами.

К сожалению, пришлось подождать, часы директора были заранее расписаны.

Бывают же такие совпадения! Зайдя в приёмную, Катя увидела гарцующего вокруг секретарши Сергея. Он смеялся тем заразительным и редким смехом, на который когда-то и купилась молодая аспирантка. Ей почему-то казалось, что человек, умеющий так смеяться, не может быть плохим. Может! Даже очень плохим может!

Алиса Максимовна — крашеная блондинка лет сорока — посматривала на Дьяченко, лукаво щурясь:

— Никак не могу, Серёженька! Всей душой рада посодействовать, но директор занят. Ты же знаешь, запись ведётся заранее, — она заметила перешагнувшую порог приёмной Катю и указала на неё. — Сейчас Озерцова, а там и конец рабочего дня. Жди, если хочешь. Быть может, девочка ненадолго, и Валерий Прокопьевич согласится побеседовать с тобой.

Аттракцион сползания весёлой маски с когда-то любимого лица стоил того, чтобы это увидеть. Сергей стал зелёным. Или освещение такое? Он смерил Катю сканирующим взглядом, задержавшись на её коленках — надела платье, помня особое отношение Семёнова к девочкам. Хотелось выглядеть воздушной, нежной, беззащитной…

— Хм… Спасибо, Алиса Максимовна, подожду, пожалуй, — сказал секретарше, не глядя на неё.

— Не стоит, — усмехнулась Катя. — Я очень постараюсь задержать директора как можно дольше!

Она вопросительно улыбнулась секретарше, та кивнула и нажала клавишу переговорного устройства, спросив позволения пропустить в кабинет посетительницу. Радостный возглас Семёнова и просьба приготовить чай на двоих окончательно приземлили бывшего любовника Кати. Она проплыла мимо него с гордо поднятой головой и скрылась за высокой дубовой дверью.

* * *

Валерий Прокопьевич встретил посетительницу радушной, почти родственной улыбкой. Начинать с жалоб не хотелось. Катя села за стоявший около окна «чайный» столик, куда хозяин кабинета приглашал далеко не каждого, рефлекторно одёрнула подол платья и сложила руки на коленях. Примерная ученица, да и только. Директор занял стул напротив и, не гася улыбки, принялся расточать комплименты: как наша девочка похорошела, какой стала обворожительной, и прочее. К счастью, эти речи прервала секретарша, уже через минуту доставившая на подносе пузатый гжелевский чайничек, чашки, блюдце с ломтиками лимона, вазочку с печеньем и молочник — все предметы из одного подаренного начальству сервиза. Семёнов не уносил презенты домой, где быт обустраивала супруга, оставлял в кабинете либо раздавал по комнатам административного корпуса.

— Чёрный, — сказала Алиса Максимовна, вопросительно взглянув на Катю.

Та кивнула:

— Хорошо. Спасибо.

— Алисочка мастерица заваривать, — благодушно басил директор, — может и с китайцами посоревноваться.

— Тут всё дело в качестве чая, — скромно потупилась секретарша, разливая напиток, — нужно знать, где покупать.

Катя наслаждалась распространившимся ароматом, однако расспрашивать, где Алиса Максимовна берёт элитный чай, не собиралась. Её мучил вопрос: как перейти к делу. Хотя… она обещала Сергею затянуть встречу с директором, можно и не спешить.

Вот поцокали каблучки, зашуршала закрывающаяся дверь — секретарша покинула кабинет. Катя взяла чашку, поднесла к лицу, вдохнула парок.

— Не обожгись! — предупредил Валерий Прокопьевич. — Бери печенье.

— Спасибо, очень вкусно, — откликнулась гостья, сделав маленький глоток, и потянулась к вазочке.

Директор, вальяжно откинувшись на спинку стула, держал свою чашку и любовался Катей. Заговорил не сразу:

— Рад, что пришла наконец. Неужели, думаю, так и не обратится за помощью гордая девчонка!

— Вы в курсе, что мне нужна помощь?

— Ты сомневалась? Знай, Катюшка, как бы я ни был загружен, всегда найду на тебя время. Обязан перед памятью твоего отца.

— Спасибо, — она хотела было поставить чашку и приступить к изложению проблемы, но Семёнов опередил.

— Понимаю, что смена куратора незадолго до предзащиты — плохая идея, но так сложились обстоятельства. Поверь, Павел Владимирович не хотел тебя обижать, просто у него немного другой взгляд на качество исследований. Ты расстроена его придирками?

Удивлённая девушка захлопала ресницами, поспешно отпила чай, немного обжегшись, и только теперь звонко поставила чашку на блюдце.

— Нет-нет, Валерий Прокопьевич! Напротив, я рада, что погрешности ещё не поздно исправить, занимаюсь этим сейчас, — соврала. Со всеми этими перипетиями забросила работу над диссером, да и к замечаниям нового руководителя отнеслась легкомысленно, не сомневаясь, что заваливать дочь Озерцова никто не решится.

— Катенька, поверь! — не скрывал облегчения директор. — Тебе повезло с Павлом, его подопечные всегда триумфально выступают. Стоит прислушаться к нему. Скажу по секрету, услышав о вашей размолвке, я вызвал Павла к себе и расспросил с пристрастием. Он вполне убедительно выглядел. Клялся, что лично против тебя ничего не имеет и вообще удивлён, что Дьяченко халатно отнёсся к твоей работе.

— Да, — кивнула Катя, ощущая в груди мстительную радость, ведь Сергею, как, впрочем, и ей, дела не было до погрешностей в исследованиях, увлеклись романом, казавшимся таким возвышенным и необыкновенным, — признаю, бывший мой куратор не особенно вникал, все отправленные ему файлы возвращались без правок и комментариев. Это меня сбило, думала, что всё просто отлично.

— Как хорошо, что ты это понимаешь! — Семёнов, успевший отставить чай, звонко хлопнул в ладоши, засмеялся и, потянувшись через стол, погладил Катино плечико. — Молодчина! Из тебя получится настоящий учёный, папа гордился бы тобой.

— Кстати, я как раз хотела поговорить об отце, — Катя немного рассердилась на себя за то, что до сих пор не начала главный разговор. — Он больше не заботится о нас, и теперь стало…

— Что? — встрепенулся Валерий Прокопьевич, — Проблемы? С Эльвирой Васильевной? Я слышал, что она немного не в себе после потери мужа. Быть может, найти хорошего специалиста?

— Нет-нет, — испугалась Катя. Не хватало ещё слухов о сумасшедших в семье Озерцовых. — Мама долго переживала, но сейчас всё нормально. Она занялась архивом, пишет воспоминания. Скучает, конечно, о папе, но не более того.

— Уф-ф… камень с души! Честно говоря, опасался за неё.

— Я пришла поговорить о Николаше.

— А что такое? С Николаем, на мой взгляд, всё хорошо. Парень обрёл себя, его ценят. Сам недавно просил его сделать профилактику личного Фольксвагена. Руки золотые и сердце, и голова, кстати, тоже. Не стал образование получать, но разве в этом счастье? Я и раньше говорил Виктору Андреевичу, что напрасно он тиранит сына…

— Речь не об этом, Валерий Прокопьевич, — раздражённо оборвала его Катя. Чувствовала, что соскучившийся по обычному общению директор готов рассуждать на отвлечённые темы без конца и края. — Вы сказали «золотое сердце», Коля слишком доверчив. Он видит людей через розовые очки, в наше время это опасно.

— Хм… — прищурился директор, — не совсем тебя понимаю.

— Сейчас… — Катя выдержала паузу, припоминая заготовленную речь. — Мой брат угодит в ловушку. Одна ушлая девица решила заполучить его наследство. Немалое, кстати сказать, ведь папа оставил ему куда больше, чем всем нам.

— М-м-м… Так-так?

— У Николаши не было опыта общения с девушками, он воспринимает ситуацию восторженно и не прислушивается к советам. Даже Ольгу игнорирует, что уж говорить обо мне. Всё бы ничего, если бы дело ограничилось романтичными отношениями, но девушка настойчиво метит замуж, что странно после месяца знакомства.

— Н-да… Прости, Катюша, но я не представляю, как могу помочь в этой ситуации.

— Был бы жив отец, он мигом поставил бы на место эту Прохорову!

— Прохорову, ты сказала? Марию? Нашу Марию Прохорову, я хотел сказать.

Катя заметила удивление на лице директора, но останавливаться не собиралась:

— Я разговаривала с ней, дала понять, что нечестные намерения провинциалки в отношении местного парня понятны и очевидны. Она рассмеялась, нагло заявив, что бороться с ней бессмысленно.

— Как странно это всё, — огорчённо вздохнул Семёнов, — у меня сложилось совсем другое впечатление об этой девушке.

— Она, безусловно, талантливый учёный, — поспешно признала Катя, — я слышала её доклад на семинаре. Производит впечатление. Однако профессиональные достоинства не являются гарантией человеческих. Вы же лучше меня знаете, что на одну зарплату жилья не купить, а жить в общежитии…

— Да, ты права. Меня просто… Шокирован, если выражаться точнее. Ведь Николай действительно лёгкая добыча, — директор поднялся, вынудив встать и посетительницу. — Хорошо, что ты пришла ко мне. Обещаю в ближайшее время поговорить с Марией, и если она упрётся, предложить переход в московскую часть.

— Как вы здорово придумали! — воскликнула Катя. — Спасибо! Прохорова уцепится за возможность переехать в столицу. А там у неё появятся новые объекты для охмурения.

На это Семёнов лишь слабо улыбнулся и, беря девушку под локоток, повёл к двери. Беседа оставила неприятный осадок, и всё же Валерий Прокопьевич поблагодарил Катю за визит и пригласил заходить ещё, выразив надежду, что поводы будут более приятными.

* * *

Приёмную Катя пересекала на автопилоте. Презентовала секретарше натянутую улыбку, бросила оценивающий взгляд на Сергея. Тот сидел, опёршись локтями на колени, в позе безнадёжного ожидания. Встрепенулся, услышав шаги, и смотрел на Катю, пока та не вышла. Ей хватило выдержки сохранить на лице выражение превосходства, однако в коридоре пришлось остановиться, чтобы перевести дух. В груди штормило. Закручивался жаркий ветер победного чувства — директор обещал содействие. Параллельно с этим накатывали холодные волны злости на бывшего: у него хватило наглости глазеть на неё как ни в чём ни бывало! Хоть бы немного смутился. Притворщик!

Прикрыла веки, потрясла головой. Прочь лишние мысли! Важно лишь то, что ей удалось разобраться со злодейкой. Скоро Прохорова уберётся из института и забудет Николашу. А он? А что он? Чем он лучше Кати? Тоже вынужден будет смириться с потерей. Уж лучше сейчас разочароваться, чем довести ситуацию до абсурда и получить удар из-за угла.

Всё-таки она молодец! Как круто всё разрулила. Отец бы оценил.

Приближающийся голос заставил отлипнуть от стены. Идёт! Сейчас Дьячнко решит, что Катя специально его дожидается. Ещё чего не хватало. Чуть было не побежала к лестнице. Нет, это тоже не вариант. Выхватила из кармана мобильник, приложила к уху и стала прохаживаться, будто бы разговаривая с неведомым абонентом.

— Да-да, спасибо, я так и поступлю… очень хорошо…

Как раз в этот момент дверь директорской приёмной распахнулась, выпуская Сергея.

— Всего доброго, — продолжала Катя «разговор», — надеюсь в скором времени увидеться, — боковым зрением заметила заинтересованный взгляд бросившего её любовника и, хулиганя, добавила. — Целую! Пока.

Так и не посмотрев на замершего в двух шагах мужчину, направилась к лестнице. Он пошёл следом. Заговорил, спустившись на пролёт:

— Как дела?

— Отлично! А у тебя? К Семёнову так и не прорвался?

— Алиса на следующую среду записала. Я тебя ждал.

— Да? Только не говори, что соскучился.

— Не скажу. Хотя очень соскучился.

Катя снова ощутила ледяной столб, пронзающий её от горла до солнечного сплетения, и ускорила шаг, подсознательно стремясь оторваться от собеседника. Тот придержал её за локоть и попросил:

— Киса, давай поговорим здесь. На улице неудобно.

Она остановилась и глянула на бывшего снизу вверх:

— А здесь удобно, по-твоему? Может, ещё в туалете предложишь спрятаться? Где удобнее, в мужском или в женском?

— Котёнок, не ёрничай.

— А ты мне не указывай! Тоже, нашёлся руководитель. Вареньке своей замечания делай.

— Катя, послушай. Я не хочу, чтобы ты огорчалась. Это жизнь. Так сложились обстоятельства. Давай не будем помнить плохое, только хорошее. Ведь было хорошее?

— Вот, значит как? Удобненько, ничего не скажешь. Забудем плохое. Например, то что жена чуть было не устроила тебе тюрягу, наняв бандитов. Или то, что ты забил на мои работы, даже не читая отчёты, а теперь нам с новым руководителем приходится разгребать завалы. Или то, что обещал развестись и жениться на мне, но передумал. Ничего не попустила?

— Ка-а-ать…

— Я-то чего плохого тебе сделала? Девственность свою подарила? Недостаточно качественный товар, по-твоему?

— Милая, любимая моя девочка, послушай…

— Не-е-ет… не верю! Никогда ты меня не любил, Серый. Просто хотел развлечься, преснятина надоела, острых ощущений искал.

Дьяченко спустился на ступеньку ниже и схватил Катю за плечи двумя руками. Теперь их глаза были на одном уровне.

— Всё правильно говоришь. Варя была скучной. Ты совсем другая, мне нравилась твоя дерзость, бесшабашность, яркая индивидуальность. Увлёкся, прости. Не говори, что не любил. Никого и никогда я не желал сильнее! Но…

— Что же? — Катя повела плечами, высвобождаясь. — Что, но?

— Я понял, что не смогу жить на вулкане. А когда Варя проявила себя как боец. Когда я разглядел в ней темперамент, скрытый из-за вечно подчинённого положения. Когда она показала, на что способна ради меня и детей, понял свою ошибку.

Катя печально усмехнулась и спросила:

— Ты вот это всё хотел мне сказать? Для этого дожидался?

— Нет. Извини. Не это… Хотел спросить, не будешь ли ты возражать, если я останусь работать здесь? В московской части не понравилось, если честно.

— Я при чём? Вроде как тесть устроил тебе перевод. Со мной никто не советовался.

— Да, это так, но мы с Варей хотим уговорить его оставить всё по-старому. Мне тяжело мотаться каждый день в Москву, а переезжать всей семьёй — та ещё морока. Да и девочкам тяжело будет. Здесь они всей группой в первый класс идут, а там незнакомые дети, новое здание, чужой район… Страшновато.

— Ты за этим к директору рвался? Просишься сюда?

— За этим. Просто подумал, вдруг тебе будет неприятно меня видеть.

— Разумеется, мне неприятно тебя видеть, тошнит от того, что приходится дышать с тобой одним воздухом, — она захохотала, заставив Дьяченко вздрогнуть и часто заморгать. С трудом остановила смех, грозивший перейти в истерику, и добавила почти спокойно: — Делай, что хочешь. Меня не спрашивай. Прощай, Серенький! Обещаю, что стану счастливой без тебя.

Побежала вниз, прислушиваясь, не погонится ли бывший следом. Он стоял, облокотившись на перила, и смотрел на Катю, пока мог её видеть.