Что мы, в том числе я, хотим сделать с этим миром? Вопрос на самом деле интересный. Сразу вспоминаешь жёсткую обстановку моего будущего в XXI веке. К чему в итоге привело бегство от общества «сильной руки»? Да, с послаблениями и относительной свободой проще существовать. Да и, честно говоря, комфортнее. Но со временем уходит цель существования и реакция на угрозы происходящего. Как там обстояло в период глобального противостояния с любимым либеральным Западом? «Вечное возвращение» — банальный запрос российских элит в условиях усталости и ощущения бессмысленности от происходящего в войне.

«Будет всё как при бабушке/дедушке Ельцине» — глубинная традиция невыбора пути, или всего лишь ресентимент по бессмысленно потерянной жизни нескольких военных лет. Квинтэссенция метаний российской элиты и кругов, что её поддерживают. Наши доморощенные буржуи, как Кац, всегда в итоге предлагают — сдаться!

Но, как оказалось, и у коллективного Запада также нет никакого «образа будущего» в отношении России. Удивительно, но в тот год впервые Россия оказалась вне «образа будущего»; она просто есть, и её нет в представлении будущего. Всё, чем жил тогда мир, — это стремление использовать любой катаклизм для усиления власти бюрократии и корпораций. Российская угроза в образе агрессора 2022 года создала идеальные условия для переформатирования Евросоюза из инновационно-финансового союза в военно-политическую структуру с утратой мировой гегемонии и переходом к региональному статусу. Америка погрузилась в собственный бульон континентальности. Вдобавок её пугала мощь Китая, и она бодро шевелила лапками в области передовых электронных технологий. Нейросети, дата-центры, сетецентричные войны. Хорошее, однако, будущее у человечества. И короткое!

Но нужно признаться: в целом западный мир никогда особо не старался заниматься концептуальным конструированием будущего России. Мифологемы американских советологов и советских американистов оказались по итогу пустышками. Распад СССР в таком виде застал их врасплох. Как и педалирование «колониальности» окраин не сработало. Но причастные с удовольствием погрызли гранты. Подход к России всегда носил ситуационный, а не концептуальный характер. В канун и в момент распада СССР доминировала доктрина Буша-старшего: максимально удерживать существование слабого СССР, а при его крахе в России должен быть авторитарный режим, лояльный Западу и финансово связанный с западным капиталом. Неоконсервативный образ русского общества (Рейган, Буш, Тетчер, Мейджор) в виде автократа — русского Пиночета — на ура воспринимался либеральной общественностью в конце 1990-х.

В этой концепции отсутствовали требования к развитию гражданского общества, независимых судебных институтов и финансовой самодостаточности России. Зато присутствовал запрос на спекулятивный и криминальный капитал, олигархическую систему, коррупцию и значительную роль спецслужб. Под воздействием такого подхода в России с конца 1990-х годов сформировался неестественный союз системных либералов и силовиков, просуществовавший до двадцатых годов. После роста нефтегазовой ренты и оформления авторитарной системы в России Запад начал выстраивать с Кремлём модель контрактно-коррупционных связей. Авторами доктрины стали Берлускони, Саркози и Меркель. Сырьевые контракты и допуск в корпоративный мир Запада русского прогосударственного олигархата должны стать обменом на политическую предсказуемость и лояльность Кремля Западу. Однако по мере развития этой химерной синергии западный мир испугался масштабов коррупционной эрозии и буквальной зависимости от геополитических амбиций Кремля.

Опыт девяностых точно показал, что Западу не особо интересно участвовать во внутренней жизни России с целью её переустройства, как это было в Германии после Второй мировой. Вся инфраструктура «гражданского общества», СМИ и ЛОМов, которая выстраивалась Западом последние десятилетия в РФ, направлена не на глубинное переустройство российского общества, а на то, чтобы препятствовать реализации альтернативных сценариев, где Россия действует как суверенный актор, способный отстаивать собственные интересы. Тогда в отношении нас реализовался сценарий «Евразийский изгой». Термин внедрил Бжезинский, и он означал, что если отнять у России Украину, Москва попадёт в геополитическую изоляцию и собьётся с курса. В целом так и есть. Примкнуть к Китаю мы были бы и рады, только сам Пекин не спешил. Европа тоже назад не зовёт, а самодостаточным экономическим актором российские элиты так и не стали.

Вариант с «осаждённой крепостью» оказался по итогу наиболее реалистичным. Война становилась главным стержневым элементом политической системы и главным геополитическим проектом. Ощущение, будто иного сценария нет и не будет. Война в Европе, на Южном Кавказе, в Центральной Азии — по всему периметру границ. Борьба внутри страны. Своего рода прусская система, но в других масштабах. Своего рода цивилизационный тупик, из которого выдираться придётся, сдирая кожу в кровь. И с большим процентом вероятности уничтожения.

К чему мне эти сентенции из будущего, которого уже нет? А чтобы просчитать ошибки и подумать о том, что я упустил. Первый год борьбы в позднесталинском мире вообще вышел сумбурным. Послезнание жёстко набилось с реалиями эпохи, да и памятью реципиента. Казалось бы, заурядные вещи не оказались уже таковыми. Да и отношения внутри верхушки весьма запутанны. Что придаёт уважение к Хрущёву, который смог в таком бардаке прыгнуть в последний вагон и хоть как-то управлять сумасшедшим поездом. И что точно: ни Молотов, ни Жданов, ни тем более Берия мне не союзники и не попутчики. Вот вам и весь выбор: или коллегиальность с компромиссами, или диктатура. Одно хреновее другого. Поясню. Коллегиальность постсталинского типа вылилась в нашем времени в Брежневщину — то есть постоянно приходилось идти на компромиссы, зачастую вредные для страны. Остро проявилась клановость, а нежелание быть колпаком и запрет на слежку со стороны органов вылились в коррупцию и деградацию. И политических методов противостояния таковому в стране не оказалось. Я в теле Ильича действовал довольно авторитарно, делая вид, что слушаю многих и работаю в их интересах. В итоге обманул всех.

Диктатура — это в первую очередь кровь. По мне, её лимит для страны исчерпан. Все эти политические репрессивные кампании к концу сороковых так деградировали, что нанесли нам в итоге огромный урон. Разгром ленинградцев лишил толковых кадров — наказывать можно иными методами, а не убирая из жизни. Но Кузнецова я убрал здесь по иным соображениям — слишком лез на рожон. Дальше бы закусился с кем-нибудь, и было бы партии лихо. Разгона генетики и кибернетики в этом времени также не будет. Как и широкой кампании по военным. Комиссия Покровского, кстати, выудила немало интересного. Вождь уже спросил пару раз, что будем делать с генералами — «героями» сорок первого. Вина Жукова и киевской клики однозначна. Сталин точно расстрельный список подпишет и ещё кучу фамилий в него добавит. Он хорошо те месяцы помнит — они у него несколько лет жизни отняли. В этом-то и дело. Так что потихоньку консультируюсь с Василевским. Что будем делать?

Он понимает, что новый каток репрессий — это меньшее, что нам нужно, и ему импонирует моё стремление к точечным зачисткам. ГРУшники, кстати, меня в этом поддерживают — им ведь также достанется на орехи! Пока жду где-нибудь гениального успеха, чтобы убедить Сталина исполнить мой вариант. Жукова тогда ждёт пуля в висок — не пережил, мол, маршал позора. Самых запачканных генералов прилюдно осудим. И, пожалуй, стрелять не будем — всё-таки фронтовики. Вождю это придётся не по нраву, а я через доверенных людей пущу слух, что это Абакумов настоял не проводить казней. Потому что сам в СМЕРШе служил и что такое война, знает. И мои очки у военных сильно поднимутся. Вот такая я хитрая сволочь!

В МГБ, который возглавил Абакумов, в основном принимались армейские кадры, а также «пиджаки» — гражданские люди, окончившие гуманитарные вузы. Значительный процент в новом министерстве заняли партизаны и чекисты, занимавшиеся диверсионной деятельностью во время войны. Сталин, давший добро на такую кадровую комплектацию МГБ, уверен, что министерство, в отличие от НКВД 1930-х, с такими кадрами будет гарантировано от «перерождения». Я же продолжил протаскивание на посты верных людей из СМЕРШа, особенно парней с низовых позиций. Часть из них осталась в армии, где им откровенно скучно. Да и служба в МГБ считалась почётнее. Многие не прижились на гражданке. Так что ряды министерства пополнялись, заодно избавляясь от старых кадров. Надеюсь, за этот год удастся закончить переформатирование.

Так что, не трогая без дела внутреннюю политику, я, пользуясь безмерными возможностями, целый год обращался к внешней и достиг там определённого успеха. Корея — наша! Американцы только что эвакуировали с материка последних гоминьдановцев. НОАК бомбит Тайвань и потихоньку пробует подводный флот. Мы отдали им по щедрости старьё, что накопилось в Тихоокеанском. Я сумел убедить адмиралов, что отправлять на развалюхах советских моряков на верную смерть — это преступление. Флот, вообще, отдельная тема, но пока мне не по зубам. Да и своих забот хватает. Нужно ещё Маленкова натравить на вьетнамских товарищей, да корейских вразумить. Не стоит увлекаться лишними репрессиями.

Вдобавок непочатая куча дел в тропической и южной Африке, Латинской Америке, в Магрибе буча началась. 1-е Главное управление постоянно жалуется, что людей остро не хватает. Так сколько им твердил: используйте «прокси»! У Судоплатова, Ивашутина и Эйтингона вон отлично получается. Вот именно сейчас, например, правлю доклад Сталину, как мы обезглавили всю команду Гелена. Но парни перестарались и устроили в дополнение взрыв в здании разведки союзников. Вот там переполох случился. То ли их бывшие нацисты взорвали, то ли леваки. Но ЦРУ конкретно в панике. Такой интенсивности радиообмена между Германией и Вашингтоном давненько не помнилось.

Так что стоит править и мои планы на пятидесятый. Тайвань, добить Грецию, мирный договор с турками, покончить с Ротшильдами, перехват управления части банков, с ногами влезть в Италию. Тут путь на много лет. Зато прямой и широкий. И при первой же возможности покончить в Сити! Вырвав несколько клыков у самых лютых врагов, я таким образом сделаю будущее СССР более удачливым. В этом времени крови ещё не боятся.

Но перед тем как осуществлять грандиозные стратегии, хотелось бы понять, какие реальные планы имелись у самого Иосифа Сталина. Начнём с цитирования аналитического документа «Возможности и намерения СССР в послевоенный период» (ОРК 80 от 6 января 1945 года), подготовленного офицерами объединённого разведывательного комитета (ОРК), входящего в структуру ОКНШ. В нём утверждалось: СССР будет отдавать высший приоритет экономическому восстановлению и ограничится «классической целью» создания, избегая международных конфликтов, «пояса безопасности» вокруг своих границ. Эти оценки повторяются в фундаментальном документе ОРК 250/1 от 31 января 1945 года. Советский Союз, подчёркивалось в нём, «должен, и будет, по меньшей мере до 1952 года, избегать конфликтов с Великобританией и США», ибо после окончания военных действий в Европе у СССР нет «ни ресурсов, ни, что касается определяющих экономических фактор ов, возможностей вести авантюристическую внешнюю политику, которая с точки зрения советских лидеров может вовлечь СССР в конфликт или в гонку вооружений с великими западными державами».

В принципе с этими оценками я согласен. Сталин крайне неохотно шёл на конфронтацию с Западом. Он же знал, что страна в глубокой заднице. Но оборону всё равно приходилось тратить немалые средства. Нельзя показывать, что тебя могут смять. Только после взрыва атомной бомбы я получил добро на авантюру в Корее. Мы там не так сильно рисковали. Зато профит вышел знатным, а у американцев подгорело. И внезапно они осознали, что не смогут просто так разбомбить СССР. Смысл в нескольких долетевших бомбах терялся. Так войну не выиграть, но можно проиграть Европу. Потому они не скинули ядрёный батон в Корее. Но не факт, что не сделают это в Китае. Так что всё ещё впереди.

И вот тут нужно заняться будущим лидером США. Эйзенхауэр нам точно не нужен.

На Балканах пока не всё прошло гладко, но горячую точку англичане и их союзники заимели. Тихая война продолжается, Турция напугана, и, пожалуй, можно заключить с ними мир — с условием, что турки останутся вне военных блоков. То есть гарантировать их неприкосновенность и не требовать в угоду армянам земель. Но тут нужно не раз переговорить с Молотовым. Тот здорово недоволен самодеятельностью Абакумова и нажаловался на того Сталину. А мне такая ситуация вдвойне выгодна. В потёмках легче делать гешефт.

И что ещё важно — в мае 1943 года распустили основанный ещё в 1918 году Коминтерн — организацию, в первые годы своего существования пытавшуюся раздуть пожар мировой революции, а в тридцатые годы ставшую одним из центров советского шпионажа и активных мероприятий за рубежом. Одну из основных причин роспуска Иосиф Сталин лаконично сформулировал 21 мая 1943 года, выступая на заседании Политбюро ВКП(б):

— «Мы переоценивали свои силы, когда создавали Коммунистический Интернационал и думали, что сможем руководить движением во всех странах. Это наша ошибка. Дальнейшее существование КИ — это будет идея дискредитации Интернационала, чего мы не хотим».

Назвали и другую причину — своим существованием Коминтерн компрометировал иностранные компартии. Политические противники обвиняли местных коммунистов в связях с Москвой. А это существенно снижало эффективность их политической деятельности. В течение месяца все ресурсы распущенной организации передали другим структурам (например, библиотеку — Институту Маркса — Энгельса — Ленина, различные хозяйственные объекты перевели на баланс управления делами ЦК ВКП(б) и т.п.) или «законсервировали» (например, службу связи — радиосвязь, изготовление фальшивых паспортов и т.п.). Фактически Коминтерн прекратил свою активную деятельность. Часть находящихся в СССР кадров этой структуры — политических эмигрантов из Восточной Европы — начали постепенно возвращаться на родину.

В середине июня 1943 года Иосиф Сталин и его ближайшее окружение начали обсуждать вопрос создания в аппарате ЦК ВКП(б) нового подразделения — Отдела международной информации. Планировалось, что это подразделение займётся руководством антифашистской пропагандой, нелегальным национальным радиовещанием, связями с заграницей и изданием литературы на иностранных языках. Фактически речь шла исключительно о пропаганде среди войск противника — не только немецких, но и венгерских, румынских, итальянских, а также японских. Обычная практика любой войны. Точно так же действовали американцы и англичане против Вермахта. После окончания Великой Отечественной войны эту деятельность частично свернули, за исключением издания газет на немецком, венгерском, румынском и японском языках, а также агитационной работы в лагерях военнопленных. Вот только велась она недостаточно эффективно. К таким выводам пришла в сентябре 1946 года специальная комиссия ЦК ВКП(б).

В декабре 1945 года отдел международной информации ЦК переименовали в отдел внешней политики (ОВП). Связано это со стремлением руководства страны повысить роль партии в решении различных международных вопросов. С апреля 1946 года у ОВП появились новые функции, направленные «на улучшение дела пропаганды и проверки кадров по внешним сношениям; решительное улучшение пропаганды, ведущейся из СССР на зарубежные страны; активизацию деятельности за границей советских антифашистских комитетов, профсоюзных и других организаций; на улучшение связей с иностранными коммунистическими партиями».

Одно из объяснений этого феномена следует искать в намерении Иосифа Сталина сотрудничать с Западом. Есть три причины.

Во-первых, желание руководства СССР создать «зону безопасности» вокруг границ собственного государства. Поэтому в сферу интересов попали страны Восточной Европы, примыкающие к Советскому Союзу. А Италия с Францией — из-за сильных позиций «левых» и реального шанса прийти к власти демократическим путём.

Во-вторых, Иосиф Сталин, как никто другой, понимал — страна не готова к новой войне. Не было у неё тогда и ядерного оружия, способного уравнять шансы в сражении с США. Необходимо демобилизовать уставшую за пять лет войны армию.

В-третьих, в 1947 году в Западной Европе США начали реализовывать «план Маршалла» — набор мероприятий по экономическому возрождению региона. Советский Союз, хотя об этом не принято говорить, рассчитывал на получение части финансовых средств — как страна, вынесшая на себе основное бремя войны.

Впервые о стратегии американской помощи европейским государствам рассказал 5 июля 1947 года госсекретарь США Джордж Маршалл в своей программной речи в Гарвардском университете. Реакция на неё Иосифа Сталина отнюдь не стопроцентно негативна, как это пытаются представить советские (начиная с эпохи Никиты Хрущёва) историки и их зарубежные коллеги. Советские лидеры рассчитывали на «свою долю» помощи. Вот только они не знали (а может, просто продемонстрировали свою неосведомлённость, чтобы не ставить под удар источники в американском правительстве) о решении Госдепартамента США от 28 мая 1947 года.

В тот день решили, что страны Восточной Европы смогут принять участие в программе восстановления континента, только если они откажутся от почти исключительной ориентации их экономики на Советский Союз в пользу широкой европейской интеграции. Под словом «интеграция» США подразумевали использование сырьевых ресурсов восточноевропейских стран для восстановления их западноевропейских соседей.

И это не единственное препятствие для участия СССР в реализации «плана Маршалла». Министр иностранных дел Великобритании Эрнест Бевин и его французский коллега Жорж Бидо в беседах с американским послом во Франции Джеймсом Кэффери заявляли, что надеются на «отказ Советов сотрудничать». Их расчёты оправдались. В начавшей 12 июля 1947 года в Париже свою работу Европейской экономической конференции отказались участвовать, включая СССР, все страны «народной демократии»: Албания, Болгария, Венгрия, Польша, Румыния, Чехословакия и Югославия. Первоначально Москва, 4–6 июля, рекомендовала своим восточноевропейским союзникам послать туда свои делегации, но в ночь на 7 июля отменила это решение. Это можно назвать частным случаем — ну, не захотели США финансировать восстановление экономики СССР, если бы аналогичный случай не произошёл за два года до этого.

Тогда речь шла не об экономической помощи одного государства другому, а об участии Советского Союза в мировой экономической системе. К концу Второй мировой войны Вашингтон озаботился своей ролью в международных отношениях. США планировали занять такие же главенствующие позиции в мире, какими обладала Великобритания в «европейском концерте» в XIX веке. Ключевыми инструментами экономической стабилизации международной системы суждено стать трём институтам — Международному валютному фонду (МВФ), Международному банку реконструкции и развития (МБРР), а также Генеральному соглашению по тарифам и торговле (ГАТТ).

МВФ должен сосредоточиться на формировании кодекса поведения государств в валютной сфере, обеспечении контроля за стабильностью международной валютной системы и оказании финансовой помощи в преодолении дефицитов платёжных балансов. Крупнейшим шагом МВФ стало восстановление золотодолларового стандарта, то есть регламентирование обмена американского доллара на золото по официальному курсу и фиксирование твёрдых обменных паритетов основных мировых валют. МБРР должен стать инструментом содействия развитию отстающих стран посредством предоставления целевых кредитов и поощрения инвестиций через предоставление гарантий инвесторам. Предназначением ГАТТ являлось содействие либерализации международной торговли через поэтапное снижение таможенных тарифов и отмену внешнеторговых ограничений.

МВФ и МБРР начали работать с 1945 года, а ГАТТ — с осени 1947 года. Эти три института образовали комплекс мировых экономических механизмов, который принято называть Бреттон-Вудсской системой (по названию американского города Бреттон-Вудс, где в июле 1944 года прошла международная конференция, учредившая МВФ и МБРР). Система действовала в первоначальном виде до семидесятых годов прошлого века и считалась успехом американской дипломатии. Победа Вашингтона действительно понятна всем. Например, согласно достигнутым в Бреттон-Вудсе договорённостям, по размерам квоты голосов при принятии решений первое место занимали США, затем шла Великобритания (экономически зависимая от Вашингтона — в декабре 1945 года она получила американский кредит в размере 3,75 миллиарда долларов, а затем ещё канадский — 1,25 миллиарда долларов), а только на третьем месте — СССР.

Фактически это означало, что Вашингтон мог блокировать любое решение Москвы! Следовательно, Советскому Союзу пришлось бы соизмерять свою внешнюю политику с устремлениями США и Великобритании, без расчёта на взаимность. Это означало ограничение СССР во внешнеэкономической сфере.

Другая проблема — политика «открытых дверей», провозглашённая МБРР и ГАТТ, означала, что в страны Восточной Европы хлынет американский капитал. А это приведёт к смене правительств в этих государствах и появлению множества противников на границе. Рушились планы Иосифа Сталина о создании «пояса безопасности». Поэтому нет ничего удивительного в том, что в конце 1945 года СССР официально отказался ратифицировать Бреттон-Вудсские соглашения. В 1946–1947 годах Москва уклонилась от присоединения к ГАТТ. СССР сохранил свободу рук в сфере международных экономических связей и оказался вне рамок созданной США мировой системы экономического регулирования.

Понятно, что военная угроза со стороны Вашингтона (советская внешняя разведка регулярно и оперативно сообщала в Москву об этих планах), а также недружественная американская внешнеэкономическая политика не способствовали партнёрским отношениям между двумя государствами. Ситуация осложнялась ещё проблемами в сфере дипломатии. Осенью 1947 года начал действовать Коминформ (полное название — Информационное бюро коммунистических и рабочих партий). Это и ответ Иосифа Сталина Западу, и «жандарм» для восточноевропейских стран. При этом их нисколько не удивило, что местом проведения мероприятия выбрали Польшу, и руководители местной компартии взяли на себя обязанность приглашения гостей: представителей компартий Италии, Франции, Югославии, Болгарии, Румынии, Венгрии и Польши.

Первые дни работы мероприятие больше напоминало международную научно-практическую конференцию. Делегаты отчитались о проделанной работе, поделились с присутствующими накопленным опытом и рассказали о планах на будущее. Даже прений по ним, по предложению советских делегатов, не вели. Также обсуждалась задача создания международного печатного органа. Сенсация ожидала в конце мероприятия. Согласно программе, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов должен сделать доклад о международном положении и об усилении связи между компартиями, установлении между ними постоянных контактов и координации их деятельности.

Первая новость — впервые «озвученная» докладчиком сталинская концепция разделения мира на два противоборствующих «лагеря». Фактически Советский Союз принял вызов США («англосаксонского блока») и взял откровенный курс на ужесточение контроля над ближайшими соседями — странами Восточной Европы, в которых формировались коммунистические режимы «народной демократии». При этом Коминформу отводилась специфичная роль — не дать помешать построить в восточноевропейских странах «социализм по советскому образцу» и исключить возможность прихода к власти прозападных правительств. Собственно, продолжение политики Иосифа Сталина, когда СССР отказался участвовать в работе МВФ, ГАТТ и МБРР, а также в «плане Маршалла». Советский Союз продолжал заботиться о жизнеспособности «зоны безопасности» около собственной границы.

После появления в коммунистических газетах 5 октября 1947 года документов учредительного совещания Коминформа остальная пресса всего мира пыталась ответить на вопрос, что же на самом деле произошло в Польше. Абсолютное большинство западных СМИ утверждало, что Коминтерн не распустили в 1943 году, а лишь на время прекратил свою деятельность, превратившись в спящий вулкан, а в 1947 году началось его новое извержение. Неодобрительно отнеслись к идее создания Коминформа представители отдельных социалистических и рабочих партий, которые не были приглашены участвовать в его работе. Это задело их политическое самолюбие. Зато коммунистическая печать одобрила прошедшее мероприятие. Диссонансом в общем гуле «одобрямс» прозвучало лишь мнение японских коммунистов. Их лидер Сандзо Носака заявил:

«На основании только тех сообщений, которые сейчас опубликованы, истинное положение с этим вопросом неясно. По получении точных сведений мы опубликуем официальную точку зрения коммунистической партии, если это будет необходимо. В иностранных телеграммах сообщается, что девять коммунистических партий Европы вели обсуждение „в плане борьбы с американской международной политикой“ и что они создали орган по обмену информацией. Данное совещание представляет объединённый фронт, созданный коммунистическими партиями Европы для урегулирования важных проблем, стоящих перед этими европейскими странами, и не может быть истолковано как восстановление Коминтерна».

В ноябре 1947 года мир облетела новая сенсация. Информационные агентства сообщали о том, что «коммунисты Дальнего Востока намерены собраться в ближайшем будущем в Харбине, чтобы создать свой Коминтерн. В совещании примут участие представители Китая, Монголии, Кореи, Индонезии, Индии, Малайи и Вьетнама». На самом деле это оказалось «газетной уткой», сфабрикованной недобросовестными журналистами, или провокацией английских или французских спецслужб. Ведь Лондон и Париж имели свои имперские интересы в этом регионе, а обвинение местных «левых» в связях с Москвой позволяло проводить этим странам по отношению к коммунистам более жёсткую политику.

Советский Союз выступал против любых попыток создания региональных «версий» Коминтерна. В сентябре 1947 года Москва запретила венгерским коммунистам провести совещание компартий стран Дунайского бассейна, подозрительно отнеслась к высказанной датчанами и норвежцами идее регионального совещания компартий североевропейских стран. В апреле 1948 года ЦК ВКП(б) отклонил предложение генерального секретаря Компартии Палестины Микуниса и Лиги Национального Освобождения (коммунистическая организация арабов Палестины) Эмиле Хабиба о созыве совещаний представителей компартий арабских стран (Ирака, Сирии, Ливана, Палестины, Египта и Иордании), Турции и Ирана как «нецелесообразном», поскольку:

«…этот шаг вызвал бы со стороны реакции новую волну репрессий по отношению к компартиям и послужил бы поводом для всякого рода клеветы по адресу Информбюро в Белграде и в СССР».

Фактически Коминформ в первые годы своего существования превратился в некий информационно-агитационный орган при ЦК ВКП(б), а начиная с конца сороковых годов Иосиф Сталин утратил всякий интерес к его деятельности. Аналогичная картина наблюдалась и в самом аппарате ЦК ВКП(б). В 1948 году Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) переименовали в Отдел внешних связей. Изменился и перечень решаемых им задач. Теперь сотрудники этого подразделения занимались подбором кадров «по внешним сношениям» и проверкой исполнения соответствующих решений ЦК ВКП(б) и Правительства; осуществлением связи с зарубежными компартиями, изучением их деятельности, а также партийных и политических деятелей; подготовкой предложений об участии ВКП(б) в Коминформе; контролем за деятельностью различных общественных советских организаций (начиная от Союза советских писателей и заканчивая ВЦСПС).

Так что моё появление состоялось в самой точке разлома — как внешнего, так и внутреннего. И этот год будет решающим! Потому что нельзя оставаться в стороне. Само не разрешится. С начала года я уже получил от Вождя две «чёрные» метки. Меркулов стал заместителем Круглова в МВД. И Вождь категорически потребовал навести порядок в еврейском вопросе. Камнем преткновения стали отношения с Израилем. Проклятый вопрос, на котором срезался настоящий Абакумов!

Да разве могут дети юга,

Где розы плещут в декабре,

Где не разыщешь слова «вьюга»

Ни в памяти, ни в словаре,

Да разве там, где небо сине

И не слиняет ни на час,

Где испокон веков поныне

Всё то же лето тешит глаз,

Да разве им хоть так, хоть вкратце,

Хоть на минуту, хоть во сне,

Хоть ненароком догадаться,

Что значит думать о весне,

Что значит в мартовские стужи,

Когда отчаянье берет,

Всё ждать и ждать, как неуклюже

Зашевелится грузный лед.

А мы такие зимы знали,

Вжились в такие холода,

Что даже не было печали,

Но только гордость и беда.

И в крепкой, ледяной обиде,

Сухой пургой ослеплены,

Мы видели, уже не видя,

Глаза зеленые весны.