(Айрат)

Идёшь на работу, а под ногами каша. Снежная, с синеющей в следах от ботинок водой, каша. Еще будут холода, еще будут снегопады, весна еще не так близко, чтобы можно её было схватить губами за сосок и впитать хоть какие-то жизненные

сильь но уже чувствуешь её тревожный запах, волнующий аромат свежести и продолжения жизни. Помню, раньше каждую весну где-то в начале-середине апреля я просыпался с четким ощущением весны во всем теле и в мыслях. Я стабильно влюблялся каждый апрель, совершал какие-то поступки, даже просыпался рано без будильника с ожиданием чего-то нового и жизнеутверждающего, а сейчас уже года два-три такого нет. И глупо было бы ожидать это ощущение в будущем апреле. Но даже и без этого чуда, легкое волнение от приближения весны человек наверно чувствует до конца жизни.

С мокрыми ботинками захожу в цех. Здороваюсь со всеми, ставлю ботинки на полуживую батарею (Рашидыч автоматически и пропорционально убавляет котёл по мере роста температуры за окном), попутно узнавая, что Волчок опять не вышел на работу, жена его ушла с дочкой к своей матери, а самого Волчка ждут проблемы, так как известия дошли каким-то образом до Бая. Учитывая, что многих ждут сокращения (Сократ Иваныч), то дело пахнет порохом. Мы с Наилем, как опытные сурикаты, стоящие на пригорке на стрёме, чуем опасность и не пьем (стараемся не пить) на работе.

Сегодня нам предстоит сделать три загрузки 5312-Т. Оно включает в себя подъём мешков кислоты на уже дико скрипящем подъёмнике, подача 480 литров воды, наш любимый моноэтаноламин в два захода (потому что после первой подачи температура реактора подскакивает до 75 градусов, а дальше уже недопустимо) и метанол. Всё просто и тягостно. Рашидыч с Жуком подошли с утра к Лёхе и вкрадчиво что-то пояснили. Как будто это всем нельзя было сказать. Тот потом подошёл к нам и сказал, что сегодня попробуем втихаря от лаборатории подать не обессоленную воду, которую привозят в контейнерах, покупая в одном из соседних цехов, а обычную, из центрального водоснабжения. Давно пора, зачем

зря деньги тратить. Начинаем работу, мешки с кислотой стоят на улице. Они успели много раз промокнуть и замёрзнуть, поэтому сначала поднимаешь каменные 25 килограмм над собой и швыряешь со всей дури оземь. Потом прыгаешь на мешок и топчешь то, что не успело расколоться. Поднимаешь и несёшь к подъёмнику. Если повезет, конечно. Если нет, то швыряешь его ещё раз. Мы с Наилем начинаем соревноваться, кто дальше швырнёт. Он выигрывает почти каждый раз.

До обеда мы заканчиваем две загрузки. Жук нервно ждёт анализы: отличаются ли они от анализов продукции на обессоленной воде, можно ли так экономить. Как будто за личные деньги беспокоится, дуралей. Сколько лишних сигарет выкурил, представляя, как высшее начальство будет довольно и окажется в хорошем расположении духа и даже возможно узнает, что благая весть пришла, когда он, старший мастер Костя, был там, участвовал в общем деле. Он закуривает ещё одну сигарету и думает, вот случаев восемь-десять таких с его участием, и его уже не забудут в трудную минуту, не оставят без куска хлеба. Потом (естественно) в голове вспыхивает, как спичечная головка, мысль, прожигая плёночку стабильности и уверенности в завтрашнем дне: «А вдруг не выйдут анализы?!» И Жук машинально тянется в карман за сигаретой, сразу же вспоминая, что она только что закурена.

Мы кушаем, а Костя, боясь нарушить сакральность момента, не садится за стол. Тут ещё надо сказать об одной из самых дурацких привычек Рашидыча. От которой аппетит съёживается как мошонка австралийского пигмея, телепортированного в Гренландию. Ханифыч просто обожает заходить с поручениями во время принятия пищи. Не знаю, каким садистом надо быть, чтобы распахнуть дверь, зная, что за ней обедают уставшие мужики, и, глядя, как на полпути ко рту замер кусок хлеба, говорить, что через два часа придет контейнер метанола, что

надо его слить и что бочки для него в сушилке. Во-первых, мы и так это знаем; во-вторых, это всё можно сказать через полчаса, после обеда. Вот и сейчас заходит начальник, довольно сообщая, что анализы удались, что теперь так будем делать всегда. Называет кубометры и рубли, которые мы сэкономим в год. Как будто мы должны радоваться этому. В воздухе витает вопрос «А на что пойдут эти деньги?» но никто его не задаёт. Ещё Рашидыч говорит, что в два часа Бай ждет нас всех у себя в кабинете. Всех, кого сюда временно перевели. Мы переглядываемся с Наилем: неужели мучения наши кончены и нас заберут на благодатный обойный клей? Мы и так тут продержались на три месяца дольше положенного. Наконец-то!

После обеда сидим курим. Ильнур в тишине говорит:

- Ни хуя... тут вас оставят. На пожизненное.

К Баю мы идем с тяжелым сердцем. От сто девяностого тошнит уже, на клею народу не хватает, все сроки нашего пребывания тут вышли - всё сводится к тому, чтобы нас забрать обратно, как мы и надеялись. Но как деревенская старуха мотыгой заботливо обходит картофельную гряду, так же слова Ильнура основательно окучивают все наши размышления. Уверенность бывалого брода селит неуверенность в наших нервных умаявшихся головах.

Я помню это чувство, когда ты сидишь в мокрых ботинках в слишком просторном кабинете, даже для такого крупного мужика как Бай слишком просторном кабинете, и смотришь в стену. Смотришь на какие-то советские плакаты, которые людям просто лень убрать. Потому что за ними надо мыть или даже красить. Смотришь на рукав своей телогрейки, опасаясь, что он, такой липкий и прохимиченный, заденет голую кожу запястья, и поэтому вытягиваешь пальцами свитер чуть наружу (который, кстати, уже тоже липкий). Смотришь на мерно двигающееся плечо говорящего басом Бая. И понимаешь, что Ильнур

оказался прав.

- Клей, ребят, у нас не востребованный становится, заказов не то чтобы нет, но там и старики справятся, а вас, молодых, сильных надо в авангард посылать, хм, на ингибиторы. Но это не навсегда, разумеется. Мы ждём вот на плёнку новых заказов. Может отдел нам что скинет, но пока приказом вы в сто девяностый переводитесь, ребят. Но только не думайте, что мы от вас избавляемся, хм, нам наоборот нужны молодые, перспективные; старики вон, свой век доживают, да и о сокращениях вы уже слышали наверно, так что мы, и лично я, о вас не забываем, как только что-то появляется, значит, вы сразу к нам. Без обид, ребят?

Я смотрю на пацанов, и ощущение такое, что мы девятая рота, брошенная и отправленная на произвол судьбы, а в данном случае жадного старика. Лёха смотрит в стол, Ленар изжёвывает треснутые губы, Наиль мерно качает головой, как бы и принимая удар и говоря, всё понятно с тобой, сукин сын. Я говорю: «Вопросов нет» и улыбаюсь. Вроде и разговор закончен, и то, что мы не в обиде не подтвердил. Выходим молча. Слишком часто из этого кабинета мы выходим молча.

Лёха и Ленар едут по домам, их вообще Жук выдернул в их выходные. Мы в сто девяностом в поганом настроении делаем третью загрузку, оставляем сливать Лейле. Ставим на весы четыре бочки и уходим мыться. Вообще в реакторе умещается семь-восемь бочек по объёму, но на весы умещается максимум четыре, женщины уж возить бочки не могут, вотЛейля ночью и сольет, что сможет. Остальное с утра Лёха с Равилем дольют.

От бухла со мной Наиль отказывается, к нему какие-то друзья приезжают, поэтому я беру три балона пива и иду к Саньку. Денег остается только на хлеб. Но на буханке хлеба и сладком чае можно жить два дня. Проверено. Поэтому я не парюсь. Тем более вроде картошка дома осталась маленько.

И снова, и снова я задаюсь вопросом, зачем я хожу к Саньку, если могу набухаться один. Одному пить - последнее дело. Но если учитывать особенности бухания с Саньком, то, получается, что предпоследнее. Он покупает еще один балон и неплохую закусь, рыбу даже. И после половины выпитого я понимаю, что прихожу сюда из-за его жены. Сука, да она мне безумно нравится! Наверно я влюблен в неё даже. Почему я раньше не мог этого признать?! Мне всё в ней приятно: лицо, фигура, голос, манеры двигаться. Пьянея, она становится всё более божественнее и кажется, даже досягаемее (кажется, конечно). Даже был момент, когда она нагнулась за упавшей крышкой и оказалась попой по направлению ко мне СЛИШКОМ, МАТЬ ЕЁ, ДОЛГО! Это не могло быть не специально, ну никак. Я сглотнул так, что слышали наверно соседи. А Саня всё тараторил о системах выпуска и трансмиссиях. Да сдались они мне! На жену внимание обрати, дурачок! Недостаток его внимания ощущается на ней невооружённым взглядом. Он ей и грубит ещё постоянно. В итоге мы набухиваемся, идем за пятым балоном, и он зовет посидеть в машине. Бля-а-а-а... Стараюсь избегнуть этого, но никаких отговорок и причин не идти подобрать не могу, и вот мы в машине. Тут хотя бы спасает музыка. Закрываю глаза и стараюсь не слушать разговора, пытаюсь раствориться в композиции, улететь из этого города, из завода и из этого одиночества, но не получается, так как сыплются вопросы относительно моего смысла жизни и моих политических взглядов. Отвечаю максимально уклончиво, Саня злится, начинает мне что-то предъявлять, упрекать меня в неопределенности. Причем, эта неопределенность касается вопросов, на которые он сам четко ответить не может. Меня прорывает, и я отвечаю ему:

- Сань, ты заебал меня, чесслово, ты себе эти вопросы задавай и отвечай на них, зачем тебе мои ответы?

Блин, даже сам не ожидал, что что-то такое выложу спьяну. На раздражённых нотках мы расходимся. Вспоминаю, что пакет свой оставил у него в толчке. У них ванна совмещена с туалетом, и когда я, придя к ним с работы, пошел мыть руки, оставил там пакет с банкой из-под еды и спецовкой, взятой на стирку. Плюс поссать надо. Захожу к нему, тот обиженно прощается и уходит в свою комнату, типа потом дверь закроет. Я ссу, хочу взять пакет, естественно, с надписью «Теплоизоляция» с регинкиной работы и понимаю, что чуть не взял другой. Это их пакет. Пакет с их грязным бельем. А сверху лежат регинкины трусики. Её трусики. Ёбаный в рот. Прям наверху. Мысли пляшут в моей голове под флейту Пазузу, окажись у него такая. Все боги похоти всех времен и народностей слились воедино и вселились в мой измождённый умишко, повторяя одну фразу «по хуй -пляшем!». Понимаю пьяной башкой, что терять момент нельзя. А хуле мне терять, думаю. Беру этот пакет, будто перепутав со своим (а ведь реально почти перепутал) и иду домой. Ускоренным, надо заметить, шагом.

Ну, подробностей я уж не буду выдавать, скажу только, что кончил быстро. И к слову, на следующий день с утра пораньше раздражённо пришел к ним, объяснив ошибку обмена, по пьяни, дескать, попутал, пакеты-то одинаковые. Санька от души поржал, естественно, не заметив до этого подмены, пожал мне руку и, как ни в чем не бывало, попрощался, пожелав легкого рабочего дня.