(Наиль)

Осевшей черно-серой полосой снега у трассы бежит перед глазами картинка моего мутного утра. Старый белый ПАЗик, забрызганный и чихающий клубами соляры, прыгает по ямам в асфальте. Я стою в набитом салоне, вжавшись к поручню и смотрю в просвет грязного окна. Фарида смогла сесть и держит на коленях и в ногах сумки, набитые пустыми трехлитровыми банками и баночками поменьше, продуктами и какими-то мелкими подарками для родни. Это утро субботы, и мы едем в деревню к её родителям.

Потряхивает и пошатывает, по груди стекают капельки пота, щекоча тело под старым свитером, который мать Фариды подарила мне год назад на 23-е февраля. Сердце колотится, я прею в своем распахнутом неказистом сером пуховике, сжимая в одной руке черный пакет с одеждой, а другой рукой сдерживая равновесие - расслабляю или усиливаю хватку за поручень, когда ПАЗик дает крен.

А подъем был тяжелым, братцы мои. В голосе Фариды даже промелькнуло несколько готовых разразиться проклятьями

ноток, когда я ворочался на кровати, уткнувшись носом в старый ковёр на стене.

Вчерашний пятничный вечер громко хлопнул подъездной дверью хрущёвки, после чего наступила всепоглощающая тьма. Айрат побрёл в ночь, оставив эхо на лестничной площадке: «Ё-о-о-о-мШ»

...Я знал, что нам ехать с утра. Фарида давно планировала поездку. Я был уговорён, дал согласие посвятить кусок свой жизни на долгую дорогу. Я, жертвующий выходными, еще с четверга взял себе недовольный тон. Расстановка сил: несколько капризных ворчаний сбило Фариду с грозного запретительного настроя, курс на который был взят неделю назад. Её тянет в деревню. Меня тянет в пропасть. Потому-то пятница так и хлопнула, громко, не боясь, с полным правом.

Но с утра позиции грозили пошатнуться: рискуя быть обвиненным в опоздании на ранний автобус, я разом поднялся и свесил с тахты ноги. (Не стоило сдавать позиции раньше времени - предстоял еще вечер в деревне).

Мир потихоньку приходил в себя, хотя вода, казалось, теплой струёй проскальзывала, не касаясь моей кожи, словно по изолирующей обшивке системы охлаждения реактора «8-1»...

...Фарида недовольна вчерашним разнузданным бунтом против запрета, но рада тому, что едет в деревню.

«...а на следующий день умерла...» - доносится обрывок разговора сидящей рядом с Фаридой женщины с кем-то по телефону. В сердце ёкает, а где-то в глубине черепа - ухает. Смахиваю шарики пота со лба.

...Когда я еду куда-нибудь, я люблю наблюдать за мелькающими фрагментами чужой жизни окраин. Вот проплыл дом, глядящий на дорогу всеми подъездами. Над верхними окнами сложено из кирпичей «1968». На балкончике промелькнул тщедушный мужичок в тельняшке, присосавшийся

к папиросе.

«Ишь ты, дремучий друг незнакомый, зарос совсем под своим ковром, - думаю я, - взгляд проскользнул по пустым стенам одичалой квартиры. Два парня в спортивных штанах сосредоточенно месят снежную жижу у светофора - и эти с серьезным видом живут, смотри-ка ты... А вот баба в резиновых сапогах тянет тележку.

В детстве, когда мы ездили с родителями в другие города в гости на поезде, я пытался представить, какая жизнь может протекать в этих притаившихся у ж.д. полотна деревянных некрашеных хибарках, сколоченных из всего подряд дачных домишках-франкенштейнах на краю леса, в двухэтажных голых бараках, покрашенных известью, вокруг которых неведомые подростки пинают резиновый мяч, за серыми отрезками заборов, приваленных кленовыми грудами.

В несколько секунд я проживал покинутые жизни спрятанных в муравейниках подсобных помещений людей и тут же оставлял их навсегда вместе с раскаленными на солнце ржавыми вывесками «Шиномонтаж», «Склад», «Требуются погрузчики», вместе с набычившимися фарами брошенных на пустырях пузатых автобусов, горками вырванных сорняков по краям огородика, бегущим куда-то ребенком и грустно сидящим на шпалах в оранжевой робе киргизом....Было уютно проноситься дальше и радостно-тревожно, что тебя впереди ждет что-то совершенно иное, конечно же ббльшее...

Но детство как-то случайно просочилось сквозь сны и школьные коридоры. И я сам вдруг оказался тем самым человечком, кого ты вряд ли заметишь, ну может случайно, если тебе вдруг по какой-то причине приспичит объезжать по окраине город, а я в этот момент буду плестись из магазина-ларька «Августина» с черным пакетом к проходной вдоль дороги. Возможно, я даже не переодену свою затертую

телогрейку, синие рабочие штаны и громоздкие разбитые башмаки...Я перевернутый на спину жук под верстаком.

Банки гремят у моих ног, старухи остервенело проталкиваются к проходу.

Два пьяных мужика везут себя из города к семьям. Раскрасневшиеся, приняли перед посадкой. На заработках.

- Смотрел передачу про сиамских близнецов. Машка и Зинка вроде...

- Ну да, две подружки.

- Ну вот, Машка водку пьет, а у Зинки голова болит...

- Ну да, значит пить надо вместе.

Хохочут.

В полях торчит засохшая полынь, у кладбища автобус притормаживает возле синеющей автобусной остановки.

Долгая дорога наградила меня деревенским гостеприимством и супом-лапшой с курицей. Снимай свитер, Наиль, вот сюда положи, мыло новое возьмите, садитесь поближе. Семейный обед, расспросы, внимательный взгляд тёщи, полушутливые упреки, намёки, приходится что-то буркать в ответ. На столе предусмотрительно нет ничего такого. (Семья в курсе). Угрюмо гляжу в окно на утопающие в сугробах кусты малины. Трёхцветная кошка забралась на карниз и смотрит на нас с улицы, беззвучно открывая рот.

Муж сестры Фариды, Артурик, работает охранником в рыбном хозяйстве на прудах, где разводят на продажу карпов. Он колет во дворе щепку и разжег коптильню. Рядом топится баня. Объевшийся, я спускаюсь с веранды, одев чьи-то огромные коротко обрезанные валенки, заправленные в галоши. На снегу зерно и опилки. Фарида осталась в доме с женщинами пить чай и обсуждать последние новости.

Артурик протягивает мне бутылку пива, вынув из сугроба.... В воздухе уже пахнет весной.

Артурик давно понял, что к чему в этом мире и поэтому прячет свою сущность под маской простоватого паренька с вечной глуповатой улыбкой. Говорят, он жестко ругается со своей стервозной женой, сестрой Фариды, и как гласит семейная сплетня, однажды даже сказал ей: «Радуйся, что я женился на тебе, такой суке». И когда жена доводит Артурика до точки кипения, он выскакивает в подъезд, бухает там весь вечер один и идет домой спать.

В семье говорят, что Артурик стал много пить - каждый день выпивает по 4 бутылки пива. Не считая выходных, когда он накидывается более основательно, например, на рыбалке.

Мы сидим с Артуриком на лавке в бане, свесив полные пива животы. С нами друг Артурика Рамиль. Он гораздо моложе, только закончил учиться на юриста.

Артурик смотрит куда-то вглубь себя и в задумчивости приоткрыл рот, с ним такое бывает часто.

Рамиль, толстенький, темноволосый круглолицый пацан, с редкой маленькой бородкой на мясистом подбородке и насмешливыми глазами, вечно ищущими над чем бы посмеяться в границах дозволенного, замечает задумавшегося Артурика, затем кидает взгляд на меня, приглашая в свидетели, и кричит ему: «Р-о-о-о-т! I». Артурик, встрепенувшись, закрывает рот, оглядывается, в блаженной улыбке хлопает хохочущего Рамиля в плечо. Затем берет ковш и льёт на камни маленькой печки. В печке трещат доски, бурлит в баке закипевшая вода. Волна жара обдаёт нас. Рамиль морщится. Артурик, улыбаясь, смотрит на меня. Доволен. Стараюсь не показаться слабаком и не выскочить первым. Уши обдаёт горячий пар. В итоге мы вслед за Рамилем выползаем в предбанник. На лавке лежит распотрошенный копчёный карп, пиво в баллонах. Артурик устал, он начинает собираться домой. А Рамиль достает круглую коробочку, отвинчивает крышку, вынимает маленькие черные

«плюшки» гашиша и вопросительно смотрит на меня. Неопределенно пожимаю плечами, смотрю на Артурика. Тот смеется, качает головой и уходит спать.

-Тебе две или три?

- Давай начнем с одной, а там будет видно, как он себя поведет.

Рамиль ставшими вдруг стремительными движениями приготавливает бутылку и греет «плюшку» на сигарете. Оживлён. В бутылке собирается дым. Вдыхаю и сквозь кашель слышу: «Я раньше по три делал, а потом, когда понял, две стал, -Рамиль делает себе и, вдохнув, тут же кладет на сигарету вторую. Я отрицательно качаю головой и ощущаю непреодолимое желание выйти на улицу.

Рамиль разводит руками, вдыхает вторую. Он кладет на лавку телефон и включает в нем рэп.

- «Мутант ъхвлам» знаешь? Это отцы, братан. Я на их концерт поеду, в августе будет в Москве.

Не дослушав, я встаю и иду на выход-стало резко плохо.

У бани догорают угли в коптильне. Я шлепаю в резиновых тапочках по мокрому снегу и сажусь, постелив полотенце, на чугунную ванну. Из открытой двери предбанника валит пар. Маленькое запотевшее окошко бани светится жёлтым. Кот принюхивается к рыбьим кишкам на снегу.

-Ты чё там? - Рамиль выглядывает из бани, одевая тапочки и обмотавшись полотенцем.

-Да чё-то душно стало, дышать там нечем, - я щупаю своё горло, оно бешено сокращается, сердце работает в режиме маленького звенящего на всех оборотах насоса для закачки воды в реактора, всё видимое вокруг довольно быстро отходит из поля моего присутствия, зато подступает тошнота. Я мучительно наклоняю вниз разом отяжелевшую голову и вожу глазами вокруг по снегу, пытаясь сфокусироваться на

чем-нибудь. Дико кружится голова. Я чувствую, как предательски уходит из-под меня ванна...

- Чёт, походу накрыло, - успеваю я на одном выдохе буркнуть и в следующую секунду, ткнувшись головой вперед, лежу на мокром осевшем мартовском снегу.

Подлетает, Рамиль и хватает за подмышки.

-Тихо-тихо, держись, ты чё? Не курил никогда?

Мне хочется скорее подняться. Сквозь тошноту вмешивается ощущение ужасной неловкости, когда голый валяешься в саду около дома семьи своей жены.

Неведомая рука крутит фокус реальности назад, я нахожу в себе силы подняться, и, пытаясь попасть на полотенце, плюхаюсь на прежнее место. Вроде попал, а может и нет. Холода не чувствую.

-Да не, пробовал, - я глубоко вдыхаю и оглядываюсь по сторонам. Огород на краю деревни, за забором тянется поле, вдали лес. У дороги в сугробах стоит телефонная будка.

При мысли, что можно подойти к ней, снять трубку и попытаться позвонить, мне становится смешно. Я смеюсь и смотрю на Рамиля. Рамиль довольно улыбается, и пьёт пиво.

- Ну чё, заебись?

-Да ху-у-у-й знает, - тошнота никуда не делась. Новая волна стремительно накатывает, - а если блевануть, полегче будет?

- По сути - да. Да тебе по-любому через 20 минут лучше станет.

Я пытаюсь разглядеть лицо Рамиля, не смеется ли он надо мной...

Всё расплывается, попытки сфокусировать зрение вызывают приступы тошноты. Собрав все силы и долго вникая в суть сказанного, я с трудом выдавливаю из себя: «Д-д-д-э-э?»

- Пойду блевану, пожалуй, - я делаю несколько шагов по тропинке за баню и снова земля обрушивается подо мной, и я сверзаюсь в сугроб прямо под скелет стоящего у старой липы

безколёсого велосипеда.

- Бля-а-а-а, братан... - Рамиль не спеша идет в мою сторону.

- Тебе сколько лет?

- 35, - отвечаю, лёжа на снегу.

-Ты походу уже много всего перепробовал, бухал много, может поэтому...

Он помогает мне доковылять до уборной словно немощному старику.

И ждет меня за дверью деревянного сортира.

Из меня льётся расплавленный асфальт, и я чувствую, как с каждой секундой ко мне возвращается реальность.

Светает.

- А чё, реально через 20 минут легче станет?

В эту ночь мне снится, что я бегу по лабиринту, увешанному фотографиями самых нелепых случаев моей жизни. Каждый поворот в лабиринте знаменует одну из моих ошибок прошлого. Периодически на стенах встречаются стенгазеты, где друзья и знакомые комментируют мои наиболее нелепые поступки.

А за мной бежит с глупой улыбкой полу мультяшный Минотавр и позванивает колокольчиком в носу.

Еще мне снится, что Рамиль превратился в следующей жизни в шмеля и получает кайф, прислоняясь брюшком к свеженатопленной деревенской бане...