(Айрат)

Шах и мат, атеисты! Вопреки прогнозам погоды на православное Крещение снизошел православный мороз. Лютый, как жажда Банщика опохмелиться, безжалостный как Наиль к последнему глотку пива на донышке бутылки. Я добрался на работу ускоренным шагом. Старался как можно меньшую площадь тела подставлять окружающей среде, даже глазами старался не шевелить, чтобы не ощутить не готовыми под тепленькой кожей век белками весь этот леденящий ужас. Пока семенил через проходную, представлял морщинистых, пожилых испанцев, играющих в карты в каком-нибудь дворике на узкой улице. Не понимают они своего счастья. Вокруг них жизнь хлещет как из рога изобилия; зной и зелень. Вряд ли они сейчас так же представляют нас. Но и у нас, на просторах застойной Руси, бывают праздники жизни, например, сегодня. День выдачи зарплаты. Сегодня все работяги соберутся в главном здании, оживленно бубня в коридорах нестройными очередями и кучками. Удивляюсь, как все умудряются приходить туда равномерно в течение всего дня. Вроде никакого распорядка нет в плане выдачи, никаких звонков в цеха не поступает. И всё же в этом здании по соседству с кабинетом Бая не скапливается гигантских очередей. Наверно в каждом цеху кто-нибудь главный среди рабочих, вроде как внутренний негласный бригадир, признанный лидер, воплощая ожидания и меру терпения коллектива, созревает до созыва идти за деньгами. Представляю, как этот человек сидит на перекуре, прищурившись, делает большую-большую затяжку, картинно давит бычок и в тишине, окруженный десятком

пристальных взглядов, выдавливает: «Ну, чё, пошли за деньгами, хуле». И идут они бригадой через завод, и смотрит напряженно этот воевода вперед: не опередили ли его в этот час другие цеха и бригады. Ведь если приведет он своих людей, чтобы сорок минут стоять у входа, какое ему будет уважение? Вот так и подтягиваются постепенно люди в старое краснокирпичное здание. Периодически появляется важный Бай, посматривает на работяг, изредка пошутит, кому-то руку пожмёт и снова медленно унырнёт к себе в кабинет, как матёрый сом, поднявшийся из омута за глотком воздуха. Кто-то появляется с самого утра, кто-то приходит перед завершением рабочего дня. А денежки выдаёт тётенька по фамилии Лягушкина. Иногда ей помогает другая тётенька по фамилии Домашнева. Скорее бы их увидеть.

Мы сидим в 190-ом, в Цитадели холода. Я укутался в зимнюю телогрейку, завязал цветастый, колючий отцовский шарф, но всё равно чую, как морозная рука лезет через оконные щели к людям. Мало того, что она осязаема, так она ещё и почти видна. Как будто этот мороз - призрачный колдун, проникающий загробными пальцами тебе за шиворот. Работы пока особо нет, вроде на той неделе главный заказ в Сибирь отправили по зимнику, летом в Сибирь не отправляем, так как туда не добраться. Из-за того, что работы меньше, местные броды попросили неделю ходить по пятидневке, а с появлением заказа снова выплыть в те же свои смены, в которых пока осталось по одному дежурному. Поэтому мы с Наилем снова ходим вместе, только что-то он опаздывает. Рашидыч недоволен тем, что так много людей сидят без дела. Он подсылает к нам Каракульку. Она всегда появляется перед раздевалкой с противно звучащим «здрав-ствуй-те-е» и глупо

улыбается в облупленном дверном проеме, как какая-то колдовская лягушка из сказки, сидящая у входа в зловещий лес на краю доброго, веселого царства.

- Ну чё, бригада? Готовы поработать, а то замерзли наверно. Двигаться надо.

Все кисло смотрят в пол.

- Чё делать? - прерывает тишину Лёха.

- На складе порядок надо навести, что-то я три бочки не могу найти с таловым маслом.

- В такой мороз на склад... Жестоко,-Лёха еще больше кутается в свою неказистую телогрейку, под которой - святые угодники! - виднеется ещё одна.

- Ну что поделать, работа есть работа. Давайте не сидим, не сидим, жду вас там, - и уходит.

-Денюху буду сегодня отмечать, - как будто никто и не заходил только что, заявляет Волчок.

- О-о-о, красава! - Банщик настолько широко расплывается в беззубой улыбке, что щёки подбиваются куда-то прямо под глаза, этой улыбкой выражает общую радость и моментальное оживление. Это ещё раз подтверждает, что у нас всё-таки бывают праздники.

Ильнур резко отходит от шкафа и жмет Волчку руку:

- Поздравляю. Тебе сегодня?

-Так-то завтра, но я отпроситься хотел.

- И сколько тебе уже? Не старый пердун ещё?

-Тридцать три.

Я думал, что больше. Судя по молчанию, все думали, что больше. Вслед за Ильнуром все подходят и жмут руку Волчку, тут в раздевалку заходит красный с мороза Наиль, здоровается с Банщиком, видит начавшиеся рукопожатия и недоумённо

спрашивает:

-Вы чё, все сегодня опоздали?-хохот. Занавес.

После этой новости на склад пошли в веселом настроении. Перед выходом распили по рюмке и закусили колбасой. Волчок деловито кивнул на два черных пакета, мол, на вечер, и довольно засмеялся, склонив голову набок. «Эльдора-адо», -хохотнул Банщик.

Склад наш представляет из себя полуцилиндрическое сооружение, находящееся напротив цеха, пыльное и очень темное. Освещается тремя тусклейшими лампочками, болтающимися на проводах высоко наверху. Склад этот, называемый арочным, хранит великое количество разноименных и безымянных бочек с вязкой, а в основном даже заледеневшей продукцией. Которую мы или когда-то не отправили, или не доделали, или взяли на хранение от Института. Наиль заговорщически подбивает идти за зарплатой пораньше, придумывая детсадовские оправдания: «Скажем, что родителям срочно деньги нужны, на проходной отдать надо». Я представил, как его и моя семьи в полном составе стоят на проходной и ждут нас на морозе, и засмеялся. Не знаю, зачем он хочет пораньше получить деньги, но тоже заражаюсь этим желанием. После получаса перекатывания бочек, Наиль подходит к Лёхе, как к мастеру смены, и говорит, что на телефон надо срочно деньги положить, что мы пораньше уйдём, я типа за компанию, что так даже лучше, ведь потом все уйдут из здания за зарплатой, а кто-то должен имущество охранять, мы как раз и останемся. Лёха, естественно, не против, только предупредит Костю Жука. Мы, не дожидаясь, уходим из 190-го. Через минуты четыре ходьбы по полю, оставшемуся от снесенных зданий, Наиль останавливается и достает чекушку:

- Я не знал, что Волчок справлять будет, думал, зарплату только отметим. А на всех смысла нет её делить.

- Логично. Да и того, что Волчок принес, может не хватить, а так хоть разгонимся маленько.

Наиль смеется и наливает водчонку в мятые стаканчики. Пальцы в двойных перчатках немеют и дрожат.

-Бля, а я ни запивон, ни закусон не взял...

Я осуждающе смотрю на него и в ту же секунду выпиваю свою порцию, Наиль снова смеется, мотает головой и делает то же самое. Прячет бутылку и стаканчики во внутренний карман, и мы бредем дальше. Лицо ломит, я дышу в шарф, но от этого оголяется шея сзади, уж и не знаю, что хуже.

По пути попадается Вася, очередной заводской блаженный. Вася - это рыжий добрый мужик, никогда не отказывающий в помощи окружающим, и к тому же невероятной закалки к холоду. Вот и сейчас он идет, расстегнув верхние пуговицы телогрейки, под ней видна клетчатая рубашка, а на шее видна его кожа, открытая голая кожа. Какой энергией он греет организм?

Внутри здания не так уж и много народа, значит, мы угадали с временем прибытия. Через минут пятнадцать простоя, подходит наш черёд.

- Фамилия? -Лягушкина сегодня одна, копошится в записях, одним глазом охватывая список рабочих. Рядом на полу аккуратные коробочки, наверно с деньгами.

-Мустафиев! - задорно подмигивает мне Наиль. Какой ещё Мустафиев, хрен его знает. Фамилия Наиля - Гарифуллин, Лягушкина вряд ли нас знает и помнит по фамилиям всех, так что прикола я не понял. Она пробегает листок, не находит Мустафиева и берет следующий. Там тоже нет. Я пытаюсь

понять, зачем Наиль это делает. Лягушкина поднимает глаза и переспрашивает:

-Мустафиев?

-Да, Мустафиев, - и картинно добавляет, уже смеясь, - не знаете такого? - она снова судорожно погружает глаза в списки. Сзади нервничает очередь. Я начинаю чуять неладное и шепотом спрашиваю у Наиля:

-Чё за Мустафиев-то? В чём прикол?

Наиль немного опешивший, как будто сам уже не понимает в чем дело, неуверенно шепчет:

-Бай же!

-Дурак! Он же Исхаков!

- Бля-а-а, - Наиль хватается за голову и резко краснеет, -Гарифуллин! Гарифуллин моя фамилия! Извините.

Лягушкина награждает его таким испепеляющим взглядом, что даже мне совестно, слов никаких не надо. До меня доходит, как Наиль ошибся. Бая зовут - Исхаков Даниил Мустафиевич, отчество с фамилией перепутал машинально, ну и водка своё дело тоже знает. Мы получаем свои крохи и быстро валим из кабинета. Я смеюсь. В коридоре видим, как из кабинета Ильнара - замначальника выходит Фарида. Почему-то сразу нервничает и злеет лицом, подходя к нам, неужто издалека чует уже по глазам, что Наиль вмазал... Тот аж вжался в себя, как будто и ниже стал на сантиметр:

-Тебя чё, на ковёр вызывали?

- Привет, во-первых. Нет уж, какой ковер, вон по консервации отчеты отнесла.

- A-а, ну ладно, нам обратно надо, у нас работа кипит.

- Ты же говорил, нет особо работы?

- Вчера не было, а сегодня кипит.

- Ну ладно, пока... Айрат, чё это у тебя нос белый? Отморозил? Я трогаю нос рукой и понимаю, что не чувствую его:

- Что, серьёзно? Белый что ли?

Наиль смотрит на мой нос и так довольно улыбается, сукин кот, как будто ему двойную зарплату дали:

-Ага. Как виски Рашидыча, белый. - Ё-моё, чё делать-то? Слезет что ли? - Кто? Нос? - Наиль смеётся, - Ага, с лица слезет и по городу пойдёт гулять.

Я нервно усмехаюсь и снова трогаю нос, теперь это как будто уже даже больно маленько.

Мы выходим из здания, я укутываю в шарф нос, жертвуя горлом, нагибаю голову, и идём назад. Проходим опять через поле, Наиль тормозит, мы молча повторяем беззакусочный ритуал и прибавляем шагу.

По возвращении работа на складе закончена, все готовятся пойти за деньгами перед обедом. Волчок спрашивает, много ли там народу, Банщик уже хороший, снял рабочие штаны и порывается переодеться, дабы показать, что он свою работу закончил и к выполнению других заданий не способен. Переодевания его длятся долго и сопровождаются неизменными попытками рассказать есенинский стих про маму, который он забывает, путает строчки и не может выговорить слово «в шушуне». Он трагично поднимает брови, ходит в трусах и белой майке по холодной раздевалке, держа в руках тёмно-синее трико. Лёха снимает его на телефон.

Как выясняется, найденные на складе бочки нужно закачать в реактор 6-2, потом слить в контейнер, а завтра их будем декантировать. Это значит, что в контейнере осядет густая субстанция, а мы длинным шлангом под вакуумом соберем

жидкость в реактор, не затрагивая гущу. Пока эти найденные бочки нужно поставить в камеру обогрева. Что нам с Наилем и поручают. Народ уходит, и мы быстренько беремся за дело. Ощущение такое, что к вечеру бочки не оттают. Монолитный лёд из гасиполовой смолы или талового масла, хрен знает, что там, в нашей камере быстро не оттает. Если бы печка работала исправно, это был бы не 190-ый. Сам котел находится в пристройке, чтобы включать его и регулировать, надо выходить на улицу. Автомат котла постоянно выбивает. Предохранители сгорают. Вода из расширительного бачка куда-то вытекает. За насосом тоже надо следить. Камеру к нашему приходу включили, и в печке уже довольно тепло. Снимаю перчатки и подношу руки к воздуховодам. Пальцы ломите мороза. Чувствую, как начинает болеть кончик носа. И вправду, блин, отморозил. Наиль уже катит первую бочку:

-Ты чё там в печке сидишь? Ждёшь, когда амин пипиську согреет?

Вспоминаю о призрачных свойствах амина и выскакиваю: - Да нос хотел в бочку окунуть, может помогло бы..

- Ну тогда точно чеховского персонажа скопируешь.

Мы за пятнадцать минут управляемся и идём в ледяную раздевалку. День пошёл на сжатие.

К чести Волчка надо сказать, что подготовился он капитально. Голодными и трезвыми не останемся, и домой пойдём нескоро. Вдобавок начальница лаборатории и Киям Рашидович куда-то срулили. Как говорят броды, они с зарплаты в ресторан ходят всегда, не уверен, что это правда. Тяжело представить семидесятилетнего женатого старика, ведущего в ресторан шестидесятилетнюю лаборантку с половиной лица. Может просто поспешили по домам, но и на том спасибо, гулянка,

стало быть, разворачивается в полной мере. Даже Каракулька, потеряв стыд, хлещет водку. Один Лёха не пьёт и бегает включать автомат на котле. В очередной раз, когда он забегает замёрзший в раздевалку, Каракулька, как раз осушала рюмку. Хрустнув солёным огурцом, стыдливо посмотрела на него:

- Алексей, выпей уж с нами за здоровье именинника, нехорошо же.

Тот хмуро ответил:

- Я на смене не пью. Если пить начну, работать точно не смогу уже. Я не могу так.

- Ну будем считать, что ты смену сдал!

- Я и водку-то не пью.

Тут Волчок спохватился:

- Чё ж ты сразу-то не сказал! Море пива же! И я забыл.

И убежал за шкаф. Вернулся с пятью литрами «Жигулёвского» и копчёными свиными рёбрышками. Глаза у Лёхи загорелись:

- Ну раз начальство говорит, что смену я сдал, грех не выпить! Мы сидим весёлой гурьбой, из древнего магнитофончика

хрипло и тихо поёт радио, мы с Наилем уже вообще сильно пьяные, Банщик спит. Каракулька собирается домой, сытая и довольная. Одевшись, кричит через занавеску:

-Алексей!! Не забудь распоряжение прочитать!

Алексей - единственный, кто пил пиво, и тоже уже хороший. Дорассказав историю из студенчества, идёт прочитать распоряжение и поставить подпись, и тут происходит великая несправедливость...

Каракулька, видимо, не хотела портить себе праздник, чтоб ей не стыдно было тут в одно рыло сидеть, пока остальные работают, а работа, как выяснилось, была. Лёха как бешеный сорвался и побежал на улицу вслед за обманщицей, высоко

закидывая длинные ноги в огромных старых ботинках. Мы тоже поспешили посмотреть, что так его взбудоражило. В журнале распоряжений неровным пьяным почерком было написано: «Смене Б сделать 2 загрузки СНПХ-6030, в реакторе 6-1 и 6-2. По предыдущей рецептуре».

Две загрузки! Это же почти половина рабочего дня. А время уже два часа до конца лёхиной смены. А мы с Наилем-так вообще должны уже домой идти полчаса назад. Он вернулся злой и протрезвевший.

-Ну чё? Ну чё? - казалось, даже Волчок негодовал.

-Да чё... скотина она, ваша Надежда Борисовна. Догнал её, говорю, вы чё делаете-то, мы же не работники уже, вы же сказали, что я смену сдал, а она как заорёт: «Мы что, Кияма Рашидовича должны подставлять!?» Я не ожидал вообще, что она заорёт, ничё не сказал.

- Ах, какая женщина, какая женщина... - запел Волчок. И все засмеялись. Лёха снова пошёл переодеваться в грязную одежду:

- Если она умрёт, так и быть, я гроб нести буду.

Ну, тут он палку перегнул, конечно. Понятно уж, что подставила его. Он дальше всех живет и уже несколько раз опаздывал на последний автобус. Лёха сел на скамейку, швырнув уличные ботинки обратно в шкаф. Наступила тишина, нарушаемая лишь радио. Все понимали, что нужно бы помочь человеку, но так не хотелось! Тем более это задание только ему, ведь броды уходят в четыре обычно, а время уже пять без десяти. Нас по сути и быть тут не должно. Я посмотрел на Наиля, чтоб проверить его реакцию, может всё-таки помогли бы, но помощь пришла, откуда не ждали.

- Айда помогу тебе, что не успеем, сам доделаю, мне

торопиться некуда, - Ильнур открыл шкафчик и взял перчатки, переодеться он ещё не успел и был не самый пьяный. Лёха пристально посмотрел на него, и они ушли. Как гора с плеч, Наиль шепнул, что пора валить. И мы свалили, тихонько выпорхнув из этого праздника жизни в тёмный мороз.

(Наиль)

Каракулькиной улыбке Я не верю ни на грош Как в болотной топи зыбкой Там коварство наглость ложь Каракулькин оптимизм -твои лишние труды, а обеденный лиризм -предвещание беды

ЭПИЗОД.

(Айрат)

Я иду на смену, глядя себе под ноги. Можно было бы сегодня и не пить. Где-то там впереди меня ждут загрузки, мешки с кислотой, беготня, тупой Лёха, липкие телогрейки, шумный чайник, зелёный шкафчик, веселый Равиль, ржавые тележки, неровный пол, вонючие реакторы, мокрые перчатки, жесткая скамейка, холодный цех, тусклый свет, фиолетовая занавесочка.. Но сейчас под ногами хрустящий, чуть подмороженный снег, который валит всё медленнее и медленнее. Я смотрю, как нога вылетает вперед и оставляет 102

след, который я никогда уже не увижу. Почему-то сейчас мне это кажется важным, я останавливаюсь, достаю из сумки смесь коньяка и колы и делаю три больших глотка. В наушниках играет музыка. На проходной седой, незнакомый дядька. У меня ощущение, что я один. Один-одинёшенек. Наиль в другой смене. А больше меня никто и не понимает как человека. Ну, ладно хоть бухло есть. Наверно всё-таки нельзя было сегодня не пить.

Вчера сосед спросил: «На хуй пить, Айрат?» Я бы оскорбился, если б он сам не глушил синюю тему. Атак, получается, с пониманием спросил. Я всегда знал, что ответить на этот вопрос: пью потому, что это сгладит хотя бы один день этой утлой жизни, превратит в месиво память, логику и надежды, и я почувствую себя живым, потенциально нужным и даже немножко интересным. Все, кто родились в семье успешных родителей, идите на хуй, братья и сёстры, мне с вами не по пути. Мне ничего не светит. И имя таким легион. Я буду бухать, катясь в старой, разваливающейся телеге в тартарары.

Я стою, чуть отойдя от фонаря на развилке между 190-ым цехом и дороге в 211-ый. Снег ещё валит, значит, его нужно будет убирать. Кола с коньяком. Убивает это меня или делает живым? Все веселые моменты, которые были в моей жизни, я засвидетельствовал по пьяни. Помню, Санёк просил перечислить моих друзей и про кого-то сказал: «Его не считаем, ты с ним только по пьяни видишься». А что поделать. Это так же важно. Я значительную часть жизни провожу в нетрезвом состоянии, именно поэтому все чувства, мысли и стремления в этом состоянии должны оцениваться так же. И именно поэтому тот человек, с которым я только бухаю, важен мне так же, как и тот, кто моей маме сумки тяжелые нести помогал. Я глотнул еще и вспомнил момент, когда я полюбил бухло. Лет пятнадцать назад это было, школу заканчивал...

...Часа четыре дня, бухали на хате. Вижу кривое хохочущее лицо Куяна. Кругом алкоголь. Ромыч рассказывает зоновские анекдоты. Он сидел. Антон с девушкой целуются. У него самая красивая баба в округе. Все хотели бы подкатить к ней, но боятся Антона. Кстати, через пять лет он изобьёт по пьяни какого-то парня огородными граблями и сядет за это. Его девушка Резеда с каждым глотком пива становится всё божественнее и недосягаемее. Редкое сочетание типично татарской внешности (включая темные волосы) и голубых глаз. У Михалыча (единственный, кто со мной более-менее одного возраста: всего на год старше) уехали родители, и он предоставил хату. Собралось восемь человек.

- Кадыр! Сгоняй за вином, а? Ты же самый молодой! Девушки не хотят пива, - Ромыч протянул мелочь не терпящим возражения жестом.

Я и не против прогуляться. Собираю со всех деньги (Михалыч даёт больше всех) и иду в магазин. Важной походкой, задевая плечом прохожих мужиков и парней. Если кто-нибудь посмеет дерзить, тут сразу же соберётся вся наша компания. Остатками здравого смысла я понимаю, что завтра-послезавтра и Антон, и Куян наплюют на всё, кроме своей задницы, они мне не друзья, и я понимаю, что это за люди. Но сейчас нас объединяет алкоголь, у меня их деньги, и мы в одной компании. Покупаю две бутылки: белого и красного. Обратно иду, держа бутылки в каждой руке. Попробуй хоть одна гнида пристать! Только многочисленные алкаши с завистью глядят на мою ношу.

Когда я захожу, все сидят, тупо улыбаясь, и играют в карты. Девушкам (их всего две) налили вино.

- Кадыр! Включи-ка музыку.

Тут я обращаю внимание на то, что мой старый магнитофон, который приходится таскать по всем подобным мероприятиям, почему-то уже выключен. Я вставляю кассету Акулы и включаю. Раздаётся микровзрыв, и из магнитофона идёт дым. Сразу же раздаётся макровзрыв всеобщего хохота. Латып (он разбирается

в технике (и наверняка он и устроил замыкание) подбегает с еле сдерживаемой гадкой улыбочкой:

-Чё это такое случилось?

- Ах, вы, уроды!! Вот и сидите теперь без музыки!

Михалыч, довольный, вытаскивает из комнаты родителей новенький бумбокс.

- Я починю, не ссы, - говорит Латып. Он его уже раз пять чинил, поэтому я моментально успокаиваюсь. На него тогда ещё можно было понадеяться.

Играем в карты на раздевание. Когда Нинка дошла до бюстгальтера, девушки отказались дальше играть. Резеда не без помощи Антона проиграла всего лишь один раз и сняла один носок. Но этого уже было достаточно, чтобы все пацаны напряглись и взбудоражились. Я мечтаю хотя бы притронуться к ней, но только Куян, якобы по-свойски, мог обнять за плечо Резеду. Хорошая девушка - что такие находят в бандитах, тогда я ещё не понимал.

Начали играть на шалбаны, а если проигрывают девушки, залпом выпивают полстакана пива. Я с удовольствием ставлю красные отметины на лбу Михалыча и Куяна. Карты я люблю и играть умею. Куян зло клянётся мне отомстить, но ни разу меня не выигрывает.

Через час все, одурев от алкоголя, начинают танцевать. Я никогда не танцую. Сев в кресло, рассматриваю кассеты Михалыча. Около Нины крутится Куян, сбив шапку на затылок (в доме он находился в шапке). Латып, пританцовывая, пристроился к ней сзади. Михалыч дурачился и плясал по кругу танец маленьких утят. Ромыч тоже не танцевал, но хищно глядел на пьяные женские тела. Я в такие моменты думаю о смысле жизни, о смысле этих телодвижений, ритуальных разговоров перед тем, как самец завладевает самкой. И тут ко мне подошла Резеда, взяла за руку и вытащила на середину комнаты.

-Ни-иху-уяси-ибе! — Латып аж остановился от удивления. Я улыбнулся, сказал, что не люблю танцевать и пошёл обратно. Запястье, где меня схватила Резеда, казалось, что горело.

Скоро все вышли покурить в огород. Я остался в доме один, включил свет и стал разглядывать книги на полках. Интересно, кто у Михалыча в семье читает фантастику? Наверно его старшая глупая сестра раньше увлекалась. Я сел в кресло и открыл книгу «Миры Гарри Гаррисона». Вдруг в комнату вошла Резеда:

-Ты разве не куришь?

- Нет, только пью, - я отложил книгу.

- Молодец. Я тоже хочу бросить. С каждой неделей буду уменьшать норму.

Её пьяный голос вливался мне прямо в мозг и шибал покрепче любого алкоголя.

- У тебя так вряд ли получится. Надо бросить сразу. Например, прямо сейчас. Раз и навсегда.

-Ты же не куришь. Откуда знаешь, что получится?

-У меня друг так...

- Давай танцевать, - она перебила меня, в который раз перевернула кассету Акулы, прибавила громче и стала слаженно двигаться, изгибаясь всем телом. Не в силах пошевелиться, я сидел и смотрел. Желательно было выключить свет, если Антон увидит, будет не весело. Тогда я ещё заботился об этом. Резеда была сильно пьяна, она настолько раскрепостилась, как будто в комнате даже меня не было. Дрожащей рукой я налил себе пива и залпом выпил. За окном послышался гогот - наверно Ромыч рассказывает истории из зоновской жизни. А Резеда медленно приближалась ко мне. И в итоге села на меня. Я сжался и так напрягся, как будто меня вывели на ринг с профессиональным боксёром и набили мне полный рот доминошками. Если все зайдут, Антон меня уничтожит. Но попросить её встать я тоже не мог.

- Тебе тяжело?

- Нет, ты лёгкая. Как пушинка!

- Ну да уж?

Она не была как пушинка и села неудобно, ноя бы продолжал сидеть с ней так, даже если бы ноги отгрызал мне Вельзевул. Её розовая футболка взмокла после энергичных танцев. Я видел разводы подмышками. Запах её кожи перемешался с запахом дезодоранта, алкогольного дыхания, дыма сигарет и мятной жевачки. Наверно это лучшая смесь запахов в мире. Меня парализовало, я смотрел ей в глаза и не знал, что сказать. Но всё же осмелился приобнять её за талию. Она приблизила ко мне своё личико:

- Я тебе нравлюсь?

-Ты всем очень нравишься.

-А тебе!

- Конечно! Ещё как нравишься!

Она поцеловала меня в губы. Я прижал её к себе и просунул язык ей в рот. У меня почти моментально встал, и она этого не могла не почувствовать. В сенях послышался смех и звуки скидываемой обуви. Она медленно поднялась и пошла на кухню. Очень вовремя. ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ, сука, вовремя. Я взял в руки «Миры Гарри Гаррисона» и почувствовал, что влюбился.

Что теперь с этой Резедой - кто знает... Я бы поставил на то, что она носит третьего ребенка и живет впроголодь на пиздюлях. Причем, я также понимаю, что будь она со мной, я бы так не бухал и делал бы всё для неё. Я абсолютно, кристально чисто уверен, что мы жили бы счастливо. Делаю ещё глоток своей ядовито-волшебной смеси. Где-то там впереди меня ждут загрузки, мешки с кислотой, беготня, тупой Лёха, липкие телогрейки, шумный чайник, зелёный шкафчик, веселый Равиль, ржавые тележки, неровный пол, вонючие реакторы, мокрые перчатки, жесткая скамейка, холодный цех, тусклый свет, фиолетовая занавесочка. А будет ли будущее?