Он толкнул дверь плечом, не дожидаясь, когда его впустят. Внутри с их последней встречи ничего не изменилось. Только такого бардака не было.

— Это все они, — шепнула Леся. — Я не нашла в себе сил убрать.

Стахович цыкнул. Отвернулся, принюхиваясь как зверь. Пахло кофе и въевшейся в стены за последние дни тревогой.

Леська, как на шарнирах, прошла вперед. Стерла слезы тыльной стороной ладони, сжала дрожащие руки.

— Он мансарду облюбовал… — тихо сказала она, указывая в сторону узкой лестницы. Так вот где он обосновался? А Леська говорила, что тут чердак, заставленный всяким хламом.

Стахович легко взлетел по ступенькам и осмотрелся. Комната — как комната. Кровать у стены — узкая, аккуратно заправленная. На покрывале — скомканная толстовка. На столе — тетради, учебники, наушники, зарядка, какая-то кружка с засохшим чаем на дне. На подоконнике — мяч. Потертый, с облезшей кожей.

Жизнь.

Обычная пацанская жизнь.

Та самая, в которой его не было.

Стахович медленно прошел внутрь, не в силах избавиться от ощущения, что вот сейчас парнишка вывалится из душа, заорет что-нибудь из коридора, бросит на пол мокрое полотенце и плюхнется на кровать.

— Тут его вещи. Грамоты, — с гордостью сказала Леська, встав у двери. Она не решалась зайти. — Я… ничего не трогала.

Олег кивнул. Подошел к столу. Пальцем провел по краю тетради. Открыл. Почерк у его парня был резкий. Уверенный. С нажимом.

— Упрямый, — хмыкнул он себе под нос.

— Есть такое, — слабо улыбнулась Леська.

И эта ее улыбка… на бледном, без кровинки, лице… Стахович резко закрыл тетрадь.

— Когда ты его в последний раз видела? — спросил, не оборачиваясь, непонятно зачем. Всю эту историю он уже слышал. Леська не поведала ему ничего нового. Только разволновалась так, что у нее застучали зубы.

Мучаясь от бессилия, Стахович дал круг по комнате, а стремительно проносясь мимо, снова ее схватил. И прижал к себе.

— Лесь, мы его найдем. Ты правильно сделала, что мне позвонила.

Леська качнула головой, мол, да, конечно. Все так и будет. Всхлипнула и задрожала. И вот эта ее дрожь, мелкая, пробирающаяся откуда-то изнутри, вдруг с такой силой шибанула Олега по нервам, что у него перед глазами померк белый свет. Потому что однажды он уже видел ее такой. Двадцать лет назад. Той самой ночью… Когда у него даже мысли еще не возникло, что эта девочка за стойкой — отнюдь не проходная женщина в его жизни.

Что-то ударило в дверь. Да так, что звук пробрался даже в его крепкий сон. Олег дернулся, открыл глаза и не сразу сообразил, где находится. Темнота. Незнакомый совершенно интерьер. Тупая боль в висках. Пару секунд он лежал неподвижно, пытаясь осознать, где он. Потом удар повторился. Уже отчетливее. А следом что-то глухо грохнуло. Послышался женский вскрик, растворившийся в… чьей-то руке?

Стахович слетел с кровати. Сон как рукой сняло. Он натянул штаны и рванул к двери, когда до него опять донеслись смазанные звуки борьбы. Тяжелое мужское дыхание. Скрип мебели. И короткое, будто захлебывающееся:

— Пустите!

Он вывалился в коридор, на ходу застегивая ремень. И понял, что очень вовремя.

Того урода он потом вспоминал обрывками. Огромный. Широкий в кости. Про таких в народе говорят «шкаф с антресолью». Замызганная майка, распахнутая куртка, лютый перегар. И глаза. Совершенно бешеные. Стеклянные. Не пьяные даже — именно озверевшие.

Леська была зажата между стойкой и его тушей. Одной рукой он удерживал ее запястья, задрав над головой, второй рвал блузку. Ткань трещала. Перепуганная до смерти девчонка извивалась, пытаясь вывернуться, отбивалась как могла — коленом, плечом, всем телом, но силы были неравны. А этот ублюдок еще и ржал — надсадно, тихо, чтобы никого не разбудить, но так, будто его ужасно веселили ее попытки спастись.

У Олега тогда в голове что-то щелкнуло. Он не произнес ни звука. Просто подлетел сзади, схватил дальнобойщика за шиворот и с такой силой рванул назад, что тот, потеряв равновесие, отлетел от Леси и впечатался спиной в столик у окна. Там что-то хрустнуло, загремела посуда, свалилась на пол кофемашина, выплюнув на линолеум остатки воды.

— Ты че, сука… — только и успел прохрипеть.

Договорить Олег ему не дал. Первый удар пришелся в челюсть. Ублюдок качнулся, но устоял. Был, видно, привычный. Попер снова — уже на Стаховича. И началось!

Олег сто лет не дрался вот так, чтобы всерьез, по-настоящему, а не в спортзале под чутким руководством тренера. Он бил методично, сосредоточенно, со знанием дела бил, чтобы причинить как можно больше увечий.

Внутри него, найдя, наконец, выход, ревело что-то темное, дикое и даже… радостное. Оказалось, вот чего ему не хватало, чтобы выпустить пар. Кайф! Все то, что копилось неделями, месяцами — вот оно, пожалуйста. В мясо.

Дальнобойщик был здоровый и злой. И даже несколько раз сумел достать его в ответ. Олег потом еще дня три щупал языком разбитую изнутри щеку. Но в ту ночь это его только заводило. Он вбил мужика в пол между перевернутым стулом и стойкой. Коленом прижал руку, чтобы тот не дергался, и продолжал лупить до тех пор, пока мужик не перестал рычать и не захрипел совсем по-другому.

Остановился, лишь когда услышал ее тихий плач:

— Хватит… Пожалуйста! Прекратите.

Стахович сплюнул красную от крови слюну. Обернулся, диковато вращая глазами.

Леська сидела на полу у стены. Подтянув колени к груди. Блузка разодрана, волосы растрепаны, губы белые, глаза, наоборот, темные, какие-то совершенно бездонные. И смотрела она на него вовсе не как на своего спасителя…

Это отрезвило.

Олег замер, тяжело дыша. Опустил взгляд на свои сбитые кулаки. На тело у своих ног. Потом опять на нее покосился.

— Он тебя… — начал и сам не узнал свой голос. Хриплый. Чужой.

Леська резко качнула головой.

— Не успел.

Стахович поднялся. Подошел к ней. Опустился на корточки. И только тогда, да, увидел, как же ее трясет. Она пыталась что-то сказать, но зубы стучали. Олег сдернул со спинки стула вязаную кофту и молча накинул ей на плечи. Леська вцепилась в нее сразу — обеими руками, будто та могла защитить от всего на свете, а не только от холода.

— Полицию вызвать? — спросил он.

Она опять мотнула головой. Быстро. Испуганно.

— Н-не надо… Пожалуйста… Не надо… — Он поморщился. Хотя, если честно, и сам бы предпочел обойтись без ментов. На кой ему такой пиар?

— Почему?

Леська сглотнула, облизнула пересохшие губы.

— Не х-хочу. Они спрашивать всякое будут… Или скажут, что я сама виновата. Он так сказал…

А потом — и это Олег запомнил особенно ясно — она вдруг протянула руку и погладила его свезенную скулу. Осторожно. Почти невесомо, едва касаясь кожи пальцами, а может, и не касаясь вовсе.

— Вам больно, — шепнула с какой-то щемящей тоской. Как будто ей и правда было невыносимо, что ему из-за нее прилетело. Стахович тогда уставился на нее, как на помешанную. Потому что нормальный человек после такого сначала думает о себе.

А она — нет. Вот совсем нет. И, наверное, именно в ту ночь он пропал. Просто еще этого не понял.

Сейчас, прижимая к себе дрожащую Леську, Стахович вспомнил это с такой отчетливостью, что в груди стало тесно.

Та же дрожь. Те же тонкие плечи под его руками.

Только двадцать лет назад он успел.

А сейчас — черт его знает.

И в груди то ли поэтому тянуло, то ли потому что за двадцать лет его сердце изрядно поизносилось.

— Лесь, погоди. Секунду.

Он ее усадил на кровать малого, а сам подошел к окну. Распахнул. В комнату ворвался свежий воздух.

Над розово-белой пеной садов синело море. И до боли знакомый запах бил в нос. Раньше у него этот аромат ассоциировался с покоем. Сейчас… Какого хрена никто не звонил, а?

— Тёть Лесь?! Вы дома? — раздался стук в дверь, и тут же скрипнули полы под чужими ногами. Олег поспешил вниз, опасаясь, как бы его ретивые парни не напугали гостью до смерти. И почему-то не подумал, что сам может кого хочешь напугать.

— З-задрасте… — выдохнула девочка, пятясь.

Черт! Стахович натянул еще ниже кепку. Девчонка остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. Мелкая совсем. Тонкая. В куртке нараспашку. Волосы растрепаны, глаза — красные, опухшие. Видно, долго взахлеб ревела.

Олег окинул ее быстрым взглядом. Лет… пятнадцать? Шестнадцать? Его девки так, кажется, в этом возрасте выглядели. Сейчас-то уже взрослые. Одной двадцать шесть, другой — двадцать. На уме одни тусовки и тряпки. Он их упустил.

В груди неприятно дернуло.

— Я… к тёть Лесе… — сбивчиво сказала она, всё ещё глядя на него с опаской. — Она… она дома?

Стахович кивнул. Голос решил пока не использовать. Он-то понимал, как легко узнать того, чья рожа на тебя смотрит из каждого утюга. Впрочем, с почти суточной щетиной, в обычных джинсах, поло и кепке, он мало походил на тот образ, в котором люди привыкли видеть президента.

Сверху послышались быстрые шаги.

— Ксюша? — голос Леськи дрогнул еще на первой букве.

Она спускалась почти бегом, цепляясь за перила. Увидела девочку — и на секунду остановилась. Как будто сердце пропустило удар.

— Тёть Лесь… Ничего? — тихо спросила девочка с надеждой. Леська покачала головой.

— Нет, милая… — прошептала. — Ничего пока…

Девчонка кивнула. Видно, особо и не надеясь на какой-то другой ответ.

— У меня тоже… — выдохнула. — Я… я писала всем… звонила… никто его не видел… На пляж наш сбегала.

Голос Ксюши сорвался. Она зажмурилась, борясь со слезами.

Что это первая любовь его сына, Стахович не сомневался.

Леся подошла ближе к девочке. Погладила ее по волосам.

— Мы его найдем, слышишь? Обязательно найдем…

Она говорила, а сама держалась из последних сил. Олег это видел. Слишком хорошо он ее знал, чтобы не заметить, как напряжены ее плечи. И чего ей стоит эта уверенность.

— Следователь меня спросил, не мог ли он… ну… — Ксюша сглотнула. — Что-нибудь с собой сделать, — выпалила скороговоркой.

Стахович сжал челюсти. Да. Такую версию менты тоже рассматривали. И неспроста. Он сам видел гребаную статистику.

— Глупости! Никогда бы он не стал с собой ничего делать! — разозлилась Леся. Олег своим глазам не поверил. Ему казалось, что это в принципе невозможно. Она… и злая.

— Вот я им так и сказала! — запальчиво покивала девочка. И опять на Стаховича зыркнула. — А вы тоже следователь, что ли?

Леська замерла. Рука так и осталась в Ксюшиных волосах, когда она повернула голову и растерянно покосилась на Олега. Набрала в легкие воздуха и… не сказала ни слова, видно, оставляя за ним право представиться так, как он сам решит.

— Нет. Я отец Богдана. Олег… — вдруг подумал, что если добавит еще и отчество, вконец спалится. — Дядя Олег.

— А вы на президента похожи, — выпалила девчонка и тише добавила: — И на Бодю… Или правильней говорить — он на вас?

Стахович ответить не успел. Снаружи раздались тяжелые шаги. И почти сразу — окрик:

— Олег Ни… — окликнул его один из ребят и осекся. — Засветился наш красавец. Сняли с автомойки на выезде.

Стахович напрягся. И одновременно с тем расслабился, колени просто в желе превратились, и плевать, что одно состояние никак не вязалось с другим.

— Точно он?

— Лицо пацан прятал в капюшоне. Но наши программки говорят, что он. И одежда совпадает. И рост. И походка…

Леська за спиной всхлипнула. Олег крутанулся, и чтобы ее обнять, и чтобы самому как-то справиться с творящимся внутри пиздецом.

— Ну, тише, Лисенок. Тише… Ты же его узнаешь?

— Конечно!

— Леша, давайте сюда запись. Что там по времени?

— Это вчера… Восемнадцать двенадцать.

Планшет перекочевал в руки Стаховича. Он даже не сразу посмотрел — на секунду прикрыл глаза, собираясь с силами. Картинка дернулась. Серое, выгоревшее изображение с камеры. Угол мойки. Шлагбаум. Пятна воды на асфальте. Машины. И парень. Капюшон натянут почти до глаз. Голова опущена. Движется быстро, но особо не суетится. Высокий. Точно не в мать.

Стахович замер, всматриваясь в походку, разворот плеч, в то, как его парень держит голову.

— Даник… — выдохнула Леся. — Это он… — прошептала, захлебываясь. — Это он, Олег… Господи…

Стахович кивнул, давая понять, чтобы парни работали дальше. Утешил рыдающую Леську. Налил ей воды. И вышел на крыльцо, чтобы самому отдышаться. Но в груди всё равно жгло. Он потер в солнечном сплетении и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Повернул голову. Ксюша стояла чуть в стороне, несколько смутившись от того, что он её поймал за подглядыванием.

— Что? — вздохнул Олег.

— Ничего… Я просто никогда не видела, чтобы тёть Леся… Ну, чтобы она с кем-то обнималась.

А-а-а, вот в чем дело. Ну, да… Он же у нее первым был. И последним. А-а