Их разговор закончился странно… Ну, то есть Леся почему-то решила, что ей удалось его убедить. И от этого внутри вдруг стало легче. Будто с нее сняли тяжесть, которую она давно уже держала на вытянутых руках, не имея права их опустить.

Дом. Отец. Скрип ступеней. Кофе по утрам, который она варила себе сама, и потом пила, глядя на такое разное всегда море. Как же она скучала! По всем этим простым понятным вещам. По тишине в голове, которая разбавлялась лишь шумом волн.

Леся прикрыла глаза, представляя, как она открывает окно, и горячий ветер с моря бьет ей в лицо, а где-то в небе орут чайки. Ну, красота же! Что еще ей нужно для счастья?

Что… Дыхание сбилось. Леся дернулась, словно оступившись. Воздух не шел.

Застрял где-то под ребрами. Леся медленно вдохнула. Но это не помогло избавиться от болезненного чувства, распирающего грудь. До нее, наконец, дошло, что именно она оставляет здесь, планируя свое возвращение домой... А оставляет она Его. Кажется, так и не понявшего, какая муха ее ужалила.

И как объяснить? Как передать это чувство? Что для нее, в общем-то, ничего не изменилось. Что он как был ее воздухом, так и остался. Воздухом, которого здесь ей вполне хватало, чтобы не погибнуть, лишившись корней. Но чтобы жить… нет. Его было категорически недостаточно.

Так что все правильно. Не зря она добивалась своего возвращения.

Так почему ей было так плохо? Словно ее по живому резали…

Леся опустила взгляд на свои руки. Пальцы побелели от того, как сильно она их сжала. Сердце билось неровно. Рвано. Было ей так больно, что хотелось согнуться пополам и завыть. А потом заползти в какое-нибудь тихое укромное место, спрятаться, как в детстве, под одеялом, отгородиться от всего и от всех. И попытаться зализать свои раны.

Но спрятаться не получилось. Не успела. В коридоре хлопнула дверь, и почти сразу послышались быстрые шаги Богдана. Он ворвался в гостиную взъерошенный и необычайно взволнованный, с планшетом в руке, светясь так, что Лесе стало страшно еще до того, как Даник открыл рот.

— Мам, ты только не начинай сразу, ладно?

Она медленно подняла на него глаза.

— Что не начинать?

— Ну… Вот это. Про дом. Про деда. Про Ксюшу. Я все понимаю, но… — Богдан сбился, провел ладонью по волосам, как делал всегда, когда волновался, и вдруг на одном дыхании выпалил: — Я решил, что остаюсь.

Леся смотрела на него и не понимала. Слова долетели. А вот смысл — нет.

— Остаешься… где?

Богдан моргнул, будто она какую-то глупость спросила.

— Здесь. Мне только что подтвердили, что я принят в колледж. Подпишешь заявление? Отец же не может…

Леся машинально кивнула. Перед ней стоял ее мальчик. Ее сладкий, невозможный, колючий мальчик, которого она еще вчера, кажется, держала на руках, прижимая к груди, пока он жадно ел, смешно морща нос. А теперь он почти взрослый. Высокий. Красивый. Весь в отца не только внешне, но и в этой его устремленности… куда-то.

— А как же… — начала Леся и тут же осеклась. Не надо про Ксюшу. Он ведь просил. Но как ему объяснить, почему для нее была так болезненна эта тема? Разве он поймет, что в этой девочке Леся чувствовала родственную душу? Видела себя в ней, да… И потому ей было так больно. За нее… За их чистые, ничем пока не омраченные отношения, за первую любовь в розовом свете.

Поняв, что она не договорила, Даник закатил глаза, хотя в этот раз без привычной злости. Скорее устало.

— Мам, да все нормально у нас будет. Я же ее люблю! Она сюда потом тоже поступит. У нее же классные результаты. И родители не против, чтобы она здесь училась. И если че, — Богдан наклонился к матери и продолжил шепотом, — ей отец поступление устроит.

Леся закусила губу. Внутри что-то ломалось. Но так тихо, что никто, наверное, и не услышал бы.

— Даже не знаю, что сказать, — просипела она. — Ты уверен, что справишься? Меня же рядом не будет.

— В смысле? Это еще почему? — изумился Даник. — Назло мне, что ли?

— Ну, что ты несешь? Просто… Ну, что мне здесь делать? Мне уже давно пора возвращаться.

— Та-а-ак. Мам, а отец вообще как, в курсе, что ты задумала?

— Ну, конечно, — кивнула Леся с облегчением, которого не испытывала. Богдан фыркнул. Шагнул к ней, как-то так виновато поглядывая из-под отросшей челки. А ей ему в лицо заорать хотелось: не надо, пожалуйста, не вырастай так быстро, побудь еще моим мальчиком, моим маленьким сыночком, я тебя прошу!

Но Леся, конечно же, промолчала. Потому что это было бы нечестно — сказать так.

— Ну, здесь же правда лучше, — заметил Богдан беспомощно.

— Я понимаю, — прошептала Леся.

— Так, может, и ты останешься? — запнулся парень, сжимая планшет в руках.

И вот тут она чуть было не дала слабину. Потому что до этого момента, как ни странно, вопрос казался решенным. Она уедет. Потому что сын вернется домой с ней. Ведь он же ее сын. Ее жизнь. Ее сердце, вынесенное наружу.

А тут оказалось, что сердце может захотеть жить отдельно.

— Да нет, Даник, — начала Леся, но ее объяснения прервало появление Олега. Стахович был собран, как всегда. Только взгляд выдавал, что он слышал достаточно.

— Лесь, — сказал он негромко. — Ты давай, это, не горячись.

Она медленно покачала головой.

— Никакой горячки.

— Тогда останься, — сказал Олег. И, главное, так просто. Будто речь шла о том, чтобы задержаться на ужин. — Ради сына.

Опять ради кого-то, да?

А где в этом всем она? Ее интересы? Где они?

Леся вдруг тихо засмеялась. Совсем не весело.

— Так ради сына я не настаиваю на его возвращении домой…

Она вдруг почувствовала, что еще немного — и сорвется. Начнет плакать. А плакать при Богдане было нельзя. Он и так уже смотрел на нее с изрядной долей вины.

Леся выпрямилась. Обняла сына.

— Поздравляю, — сказала она ему. — Правда. Я очень тобой горжусь.

Голос дрогнул только на последнем слове. Богдан шагнул к ней и вдруг обнял. Неловко, стесняясь, и в то же время...

— Ма, я буду приезжать каждые выходные! Честно…

Леся закрыла глаза, уткнувшись в его плечо. Она понимала, что очень скоро он забудет о своих обещаниях. И ничуть не обижалась… Ведь в эту минуту Даник реально верил, что так и будет. В конце концов, только умудренные жизнью взрослые понимали, как мало правды в обещаниях юности.

Ее сердце разбилось на миллионы сверкающих, ранящих своими краями осколков. Нет, она знала, что когда-нибудь ей придется отпустить сына. Просто не думала, что это случится так скоро. И что этому во многом поспособствует его отец.

Неизвестно, как бы закончился тот разговор, но в самый его разгар у Богдана зазвонил телефон. Он порывисто ее обнял и помчал к себе, чтобы уединиться.

Леся растерянно осмотрелась. Улыбнулась Олегу и направилась к гардеробу. Пришла пора собирать вещи. Впрочем, на кой ей они в их захолустье? Куда ей в них ходить, она даже здесь не все успела надеть, потому что… Да потому что никуда, блин, они со Стаховичем так и не вышли! За все два месяца — ни разу.

А без него, опять же, зачем наряжаться?

— Лесь, ты какую-то херню задумала. Серьезно, — раздался за спиной его голос. — Ну, хочешь, я тебе здесь куплю гостиницу?!

— И море сдвинешь? — Леся обернулась, закинула руки на шею Олегу и ласково потерлась носом о его скулу. Пах он просто божественно. Он и был божеством… Недостижимым обитателем Олимпа, который почему-то, однажды до нее снизойдя, радовал её возвращением снова и снова.

— Да блядь!

Стахович отставил ее в сторону. Убрал руки и подошел к окну. Взял валяющиеся там сигареты. Леся думала, те принадлежат кому-то из многочисленного персонала, что здесь бывал. Она так всех и не запомнила, хотя очень старалась. Да и в целом не смогла привыкнуть, что в любой момент в ее доме можно было наткнуться на постороннего.

Затянулся. Выпустил дым…

Она уже видела его как-то курящим, но все равно было непривычно.

— Ну, какого черта? Ну, почему так?!

Зачем-то взял и стукнулся лбом о косяк! Леся аж подскочила.

— Прекрати… Что ты делаешь?!

— Не останешься? — рыкнул, будто не услышав ее слов.

— Олеж…

Стахович развернулся, рванул куда-то. Схватил стоящий на пути столик и бросил в стену. Леся вскрикнула. На грохот сбежалась охрана.

— Вышли все! — рявкнул Олег. — И никого не пускать!

Олеся прижала руку к колотящемуся сердцу.

— И что? Все, типа… Надоело, да, Лесь?!

— Нет. Я же сказала, что буду тебя ждать, — всхлипнула она, собирая упавшую со злосчастного стола мелочь. Она собирала, а он вынимал из ее рук. И вновь от себя отшвыривал.

— А смысл?

— Вдруг тебе когда-нибудь надоест?

— Что именно?! Что? Ты не понимаешь. Я же не могу просто взять и уволиться!

Она понимала! Да… Плакала, слизывала все обильнее текущие слезы и кивала на каждое его слово. И было ей больно так, как еще, наверное, никогда до этого. Ни когда умерла проработавшая в их гостинице двадцать лет Катерина, ни когда узнала о тех собаках, может, только, когда Даник исчез. Вот уж когда она наревелась!

И целовала его, целовала… Куда только попадали губы. В выбритые до скрипа щеки, веки, рано покрывшиеся сединой виски и всегда сурово поджатые губы.

— Ну, что ж ты такая сложная-то?! — хрипел он. И грудь его… Его мощная рельефная грудь судорожно поднималась и опускалась, и руки немного тряслись, и пустота из глаз лилась.

Вот так… Столько лет все было так просто, да. А стало как стало.

Леся забралась к Стаховичу на колени, его оседлав. Рванула рубашку, так что мелкие пуговицы застучали по изумительному паркету. Прижалась солеными губами к отчаянно вздымающейся груди. Боднула, потерлась носом… Заскулила от боли, рвущей на части душу. И укусила его за губу.

На вкус он был другой. Из-за сигарет. Но ему даже это шло… Леся целовала его с упоением, скользила ладонями по затылку, царапала острыми ноготками шею.

Вроде не прощались… Она же сказала, что всегда будет ждать.

Но все, что происходило там, за закрытыми дверями роскошной гостиной, почему-то больше всего напоминало прощание.

Прочь полетела ее блузка. Жадные руки Стаховича стиснули ее грудь. Смяли… Он опять перехватывал инициативу. А она подчинялась. Под резинку домашних шаровар проникли его пальцы. Леся вскрикнула, когда он огладил скользкий выступающий бугорок. Снова обхватила его за голову, прижавшись губами к виску и раскрываясь, чтобы не стеснять его настойчивых поглаживаний. Но им один черт мешали брюки. Пришлось суетливо раздеваться, не размыкая губ. И что-то неразборчиво мыча рот в рот.

Было так хорошо. Так сладко! А слезы все катились. И вообще не понять было, что они оплакивали в тот момент… Прошлое, настоящее или будущее.

Определенно, что неслучившееся.

Откинув ее в руках, так что Леське пришлось выгнуть спину, Стахович снизу в нее вошел. Застонал хрипло, уставившись вниз, потер большим пальцем соединение обнимающих его губ и снова в нее толкнулся. На этот раз перехватывая затылок и притягивая Лесю, чтобы поцеловать.

Их языки сплелись. Тела так основательно друг в друга вжались, что ее дрожь передалась ему, а его — ей. Их колотило без всякого ритма. Это нельзя было назвать банальной механикой тел. Происходящее вообще выходило за рамки понятного. Или хоть сколь-нибудь объяснимого. Это даже освобождением назвать было сложно. На какой-то миг их будто вообще не стало. И все вокруг исчезло с концом. Осталось только счастье. И светящийся яркий свет. Ослепивший их на какое-то время.

Леся еще отходила, лежа на красивом пушистом ковре, когда Стахович подошел к окну и опять потянулся за сигаретой. Она любовалась его статной, обтесанной прожитыми годами фигурой и молчала — все слова ей казались даже не лишними, а будто неполноценными, что ли? Не способными передать и сотой доли того, что она чувствовала к этому непростому мужчине.

Хотела уже подойти, подтянула ноги, чтобы встать, когда, затянувшись, Олег просипел:

— Не передумала?

— Нет, я…

— Тогда давай собирайся, Лесь. Боюсь, хрен я тебя потом куда отпущу…