Самолет сел ночью.

Такие визиты не афишировались. В расписаниях их не было. И именно поэтому они были самыми сложными — приходилось выкраивать время буквально по минутам, ломая выстроенные до секунды графики.

Олег не любил летать сюда. Слишком мало контроля. Хотя, конечно, все было согласовано. Без этого же никак.

Обычно ярко освещенный дом сегодня встречал полным отсутствием света. А нет. В одной комнате тот все же горел. Олег еще и на порог не успел ступить, как перед ним распахнулись двери.

— Олег Николаевич...

— Где она? — нетерпеливо рявкнул Стахович.

Инга сидела на диване, укутавшись в плед. Перед ней стоял стакан воды, рядом валялся блистер с таблетками. На коленях лежала раскрытая книга, но вряд ли она читала.

— Какие люди! Неужели для меня нашлось время в твоем плотном графике?

— Не начинай.

Олег прошел внутрь. Остановился чуть в стороне — не слишком близко, не слишком далеко. И принялся жадно разглядывать жену.

— Расслабься, — сказала сухо. — Я не рассыплюсь. И можешь подойти, это не заразно.

Он хмыкнул и все же, послушно подойдя поближе, устроился рядом на кресле.

— Ну как ты?

— Как после химии, — пожала плечами. — Говорят, первые процедуры щадящие. Дальше будет хуже. Куда хуже — я не пойму. Мне херово так, что просто хочется сдохнуть.

Голос Инги дрогнул. На глазах появились слезы. Стахович протянул к жене руку. Вытер предательскую влагу. Провел по щеке.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Ха! Это потому что ресницы и волосы на месте. Посмотрим, что ты запоешь, когда они выпадут. Или… постойте, так долго ты не сможешь здесь задержаться! — горько хмыкнула она.

— Инга, ну, ко мне-то какие претензии? Ты сама выбрала такую жизнь.

— А почему, Олег? Не догадываешься?

Стахович отвернулся к столику, чтобы налить себе воды.

— Нет, — бросил, осушая махом полстакана.

— Потому что с тобой это была не жизнь вовсе.

Он мог бы сказать, что она, как всегда, преувеличивает. Сгущает. Доводит до предела, лишь бы вывести его на эмоции. Раньше он так и делал — отмахивался, обрывал, переводил разговор на другую тему. Или хлопал дверью, уходя от разговора.

Но сейчас не стал. Не считал, что в праве. Да и не преувеличивала она, если уж до конца быть честным.

Олег медленно поставил стакан обратно на стол. Провел большим пальцем по влажному краю, собирая остатки воды.

Он действительно сам профукал семью. Не в один момент. Не каким-то конкретным поступком, а медленно и последовательно. Почти незаметно для себя. И поначалу, может быть, для нее тоже.

Просто у Стаховича как-то враз поперла карьера. И он, ошалев от открывающихся перед ним, вчерашним голодранцем, перспектив, нырнул с головой в работу. Срочные звонки, встречи, «вернусь поздно — не жди»… Все началось с этого. И так день за днем. Он не изменял Инге тогда. Не предавал в привычном смысле. Он просто отсутствовал. Даже физически находясь рядом, головой он почти всегда был в другом месте.

Поначалу Инга пыталась. Ходила с ним на все бесконечные мероприятия. Стояла рядом, улыбалась, держала осанку, слушала абсолютно неинтересных ей людей. Поначалу, опять же, ей это даже нравилось. А потом она просто устала. Олег пытался объяснить ей, что это — необходимость. Убеждал, что все временно. Что вот сейчас, еще немножко, он в этот проект протиснется, пойдя на повышение, впишется еще вот тут, и все, они заживут! Проблема в том, что получив одно, он тут же замахивался на другое, а каждый достигнутый рубеж обесценивался новым еще более заманчивым горизонтом. И не было этому ни конца ни края.

В его системе координат все было просто — глупо стоять в стороне, если лучшая жизнь сама идет к тебе в руки. И он её греб, греб…

Возможно, немного утратив связь с реальностью, Стахович слишком давил там, где надо было слушать. Игнорировал, где надо было быть рядом. Молчал, где от него ждали простого — четного ответа. И закрывался, свято веря, что Инга просто бесится с жиру, когда она вываливала на него свое недовольство.

Олег не заметил, в какой момент все накрылось медным тазом. Потому что так ему было удобнее. Просто в какой-то момент Инга перестала устраивать ему скандалы. И он радовался этому, не понимая, что когда женщина перестает от тебя что-либо требовать, это означает, что она тебя разлюбила.

— Ты права, — сказал он негромко. Слова прозвучали глухо. Инга медленно перевела на него взгляд.

— В чем именно?

— Во всем.

Он не отвернулся, хотя смотреть на нее в таком раздрае чувств было достаточно неприятно. Стахович чувствовал свою причастность к тому, что ей плохо. И не совсем понимал в моменте, как это исправить.

— Это я не вывез.

Инга без особой радости усмехнулась.

— Надо же… Прогресс.

— С годами, говорят, приходит мудрость, — криво усмехнулся Стахович.

Он не любил оглядываться в прошлое. Не потому что боялся признать собственные ошибки, а потому что из настоящего момента их было не исправить.

Инга изучала его лицо.

— И что теперь? — спросила она.

Он чуть качнул головой.

— Ничего.

Это была самая честная формулировка. Ничего уже не вернуть. Не переиграть. Не пережить заново.

Инга отвернулась.

— Вот именно, Олег. Ничего. А жизнь прошла… Знаешь, я себе дала обещание, если выживу, отрываться на всю катушку. Может, даже замуж выйду!

— Ты замужем.

— Нет. Не ЗА. Наш брак — чистая формальность. Ты уж не обижайся.

— Да на что? — усмехнулся Стахович. — А что, ты правда хотела бы развестись? — зыркнул на жену исподлобья.

Подумал, а почему бы и нет? Надо дать ребятам задание просчитать, как это скажется на его рейтинге. В конце концов, через два с половиной года новые выборы, и неплохо бы подстраховаться.

— Для тебя, наверное, выгоднее, чтобы я умерла? — вдруг сощурилась Инга. Стахович в ответ аж зубами скрипнул.

— Чушь не неси! Тоже мне…

Встал. Отошел к огромному окну. Уставился на озеро, нервируя охрану. За спиной зашуршал плед. Хлопнула упавшая на пол книга.

— Ну, а что? Народ любит жалостливые истории. И в целом жалеть. То ли дело — за кого-то порадоваться…

— Инга! — рявкнул Стахович.

— Но знаешь, меня порадовал твой ответ. Он означает, что несмотря ни на что, в тебе осталось что-то человеческое.

— Ну, спасибо. Охереть, че… — хмыкнул Стахович. Поймал себя на том, что дико хочется закурить. А ведь он не курил уже лет пятнадцать. — Хорошего же ты обо мне мнения.

— Прости. Не преследовала цели задеть. А мнение… Олег, у меня его просто нет… С тех пор, как мы поженились, ты стал совсем другим человеком. Боюсь, я не настолько хорошо тебя знаю, чтобы делать какие-то выводы.

— Ты сильно преувеличиваешь случившиеся со мной изменения.

Инга покачала головой, но промолчала. Продолжать тот разговор никто из них не хотел, поэтому постепенно переключились на девочек и погоду. Перед тем, как уйти спать, Стахович еще раз предложил, чтобы Инга вернулась в страну, где он смог бы пройти этот путь вместе с ней… Она заверила его, что подумает, но Олег особо не верил, что жена согласится.

Потом, уже лежа в кровати, он много думал и в целом о жизни, и о ее словах. Ловил себя на том, что Инга всегда была очень проницательна. Даже когда он в первый раз изменил ей с Лесей, она что-то почувствовала. Других его редких баб — нет, а эту девочку — сходу. Может, потому что Леська как-то по-особенному запала Олегу в сердце. И что с этим делать, Стахович не знал. Надеялся лишь на то, что его отпустит. А что? Он же свое получил. Игорь был прав.

Не попустило. Хотя не сказать, что он неотступно о девочке думал. Нет… Но когда вновь оказался в том регионе, спустя пять месяцев, зачем-то снова поехал к гостинице.

Ну и зима была в тот год! Сырая, промозглая, злая. Ветер лез под одежду и пробирал просто до костей. Дорога петляла вдоль обрыва — узкая, местами прихваченная льдом. Машину вел сам. Не доверял никому в такую погоду. Колеса то и дело проскальзывали. Руль отдавал в руки мелкой дрожью. Внизу рокотало море. Он матерился сквозь зубы. Ругал и дорогу. И себя. И саму эту затею, казавшуюся ему теперь идиотской. Вот зачем он вообще сюда поперся? Только чудом ведь разминулся со встречной фурой, которую занесло! Но он ехал. И сам не мог себе объяснить зачем.

На негнущихся ногах выбрался у гостиницы. На стоянке стояли лишь два грузовика. Потому что в зимние месяцы здесь останавливались одни только дальнобойщики — переночевать, помыться, поесть домашнего и переждать непогоду.

Олег заглушил двигатель. Поднялся по ступеням, отряхивая с плеч мокрый снег. Дверь скрипнула, когда он толкнул ее плечом. Внутри было тепло и пусто.

Он прошел к стойке. И замер. Она стояла там. В свитере, с собранными наспех волосами. Что-то увлеченно записывала в тетрадь, не поднимая головы.

— Сейчас, пап… — пробормотала только.

На секунду он даже подумал, что ошибся. Что это просто совпадение. Но она подняла глаза и… Сначала в них мелькнуло недоверие. Потом — узнавание. И сразу за ним — такое яркое, чистое счастье, что у него на секунду сбилось дыхание.

— Олег… — выдохнула Леся. И замолчала. Как будто боялась его спугнуть.

В этот момент Стахович отчетливо понял, зачем ехал. Зачем полз по этой проклятой дороге. Зачем рисковал. Зачем вообще явился собственной персоной, хотя запросто мог отправить помощника — не такая уж нерешаемая тут возникла проблема.

Знал, что она обрадуется. И хотел это пережить… Еще раз, чтобы она посмотрела на него так, как никто и никогда не смотрел. С этой ее почти нелепой верой в то, что он лучше, чем есть. Инга-то на этот счет иллюзий уже не питала.

— Я думала… — она запнулась, улыбнулась шире. — Я думала, вы уже не приедете.

Он медленно подошел ближе. Положил ладони на стойку.

— Я тоже так думал, — сказал негромко.

Леся засмеялась. Тихо. С облегчением. И в этом смехе было столько жизни, что все остальное — дорога, холод, усталость — вдруг отступило на задний план.

— Вам ваш постоянный номер? — задорно сверкнула глазами.

— Угу. Проводишь?

Леся вскинула на него удивленно распахнутые глазищи, а когда поняла, куда он клонит, мучительно покраснела, но кивнула.

Стахович не помнил, как они прошли по коридору. В ушах долбила кровь. Пульс частил. Член все сильнее наливался кровью. И, может, от ее стремительного оттока у него немного кружилась голова.

Леся вошла в номер первой. Щелкнула выключателем.

— … сейчас сделаю посильнее конвектор. В целях экономии мы их ставим на минимум и включаем, только когда…

Договорить Олег ей не дал. Развернул к себе. Впился в яркие губы. Прохлады он не замечал, потому что внутри него рядом с ней будто атомный реактор включался.

— Олег…

— Славная моя… Лисён… Скучала по мне хоть немножко?

Спрашивал, а сам не давал ей и слова вставить. Терзал рот, толкался языком, слизывая с ее рта вкус кофе и… шоколадной конфеты?

— Сколько на тебе одежды, — рычал, стаскивая с нее свитер и майку…

— Так холодно же… — она и правда поежилась. И ее пики сжались, потемнели. Но Олегу хотелось думать, что все-таки не от холода. Он посадил ее на подоконник и принялся с рычанием их покусывать. А Леська что-то бормотала бессвязно, скользила пальцами по его волосам и ерзала, ерзала, ерзала… Пока он не стащил с нее штаны… Тогда только замерла мышкой, глядя на него полубезумным расфокусированным взглядом.

Стахович погладил ее складочки. Она тоненько застонала. Теплая, влажная… Она так и манила его. Но в то же время что-то его останавливало.

— У тебя же никого после меня не было?

— Нет! Ты что? — хлопнула Леська глазами.

— Вот и славно, — сразу же ей поверил. Опустился на колени и впился ртом уже в нижние губы. А в мозгу молоточком гремело — мое, мое, мое…

Когда же Лисёна начала конвульсивно сжиматься, Стахович стащил ее с подоконника, повернул к себе задом и медленно, сцепив зубы, вошел. В окна бил злющий зимний ветер. Свистел… Гнул к земле деревья. А он Леську гнул. И она все сильнее хныкала от удовольствия. И сама даже что-то там пыталась. Никак, ответить ему. Но где там? Что ее сила против его? Стахович не уступал ей ни на йоту. Вел сам. Жестко, сильно, неумолимо. Не давая ей соскочить, и лишь когда она закричала, уносясь в своем удовольствии к звездам, он отпустил себя. И почти сразу же в дверь загрохотали…