Если бы у меня когда-нибудь спросили, как выглядит нормальное утро после попытки утонуть, я бы ответила честно: никак не выглядит.

Потому что нормальное утро после попытки утонуть — это когда ты просыпаешься в своей кровати, пьешь чай, кутаешься в плед и рассказываешь кому-нибудь, как тебя вчера накрыло волной на речке. А не когда открываешь глаза в странном доме под водой, на горе подушек, рядом с очень недовольным черноволосым мужчиной и одним конкретным зеленоглазым паразитом, который выглядит так, будто все идет строго по его плану.

Хотя, зная Джея, я бы не удивилась, если бы это и правда было так.

Я попыталась сесть.

Очень зря.

Комната качнулась. В груди неприятно резануло, а в голове вспыхнула тупая, тяжелая боль. Не острая, нет. Такая мерзкая, тянущая, как если бы внутри черепа кто-то решил медленно переставить мебель.

— Сиди, — сказал незнакомец. — Ну или падай обратно, если очень хочется. Но красиво все равно не получится.

— Я всегда красиво падаю, — пробормотала я, хотя в этот момент выглядела, подозреваю, как полуживая мокрая курица.

— Это да, — отозвался Джей, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Особенно в воду.

Я повернула к нему голову.

— Слушай, а ты не хочешь помолчать часа два?

— Не хочу.

— Жаль.

Я все-таки приподнялась на локтях и уже внимательнее осмотрелась.

Комната была... роскошная. Но не той скучной, тяжелой роскошью, от которой хочется сразу поправить спину и говорить тише, а какой-то другой. Живой. Мягкой. Повсюду ткань, подушки, узоры, свет. Стены — бирюзовые, но не крашеные, а как будто состоящие из самой воды, только плотной и спокойной. На них лежали золотые вышивки, ковры, какие-то тонкие орнаменты. Свет шел непонятно откуда, словно здесь само пространство светилось ровно настолько, чтобы было уютно.

И все это не давило.

Вот что странно.

Богато — да. Необычно — да. Но не чуждо. Здесь почему-то дышалось легче, чем в городе. И уж точно легче, чем в белом кубе.

— Нравится? — спросил мужчина, наблюдая за мной.

Я чуть прищурилась.

— Пока не решила. Но если это чья-то комната, то вкус у хозяина точно есть.

Он усмехнулся.

— Уже приятно.

— Так, стоп, — сказала я, окончательно садясь и опираясь ладонями о мягкий настил. — А кто вы вообще?

— О, — мужчина театрально приложил руку к груди. — Как грубо. Меня вообще-то уже успели оскорбить криком, истерикой, почти утоплением и мокрым следом на подушках, а имени моего так и не спросили.

— Угу, — кивнула я. — Значит, порядок событий правильный.

Он рассмеялся. Хороший смех. Глубокий. Теплый. Не натянутый.

— Меня зовут Тимри, — сказал он. — Добро пожаловать в мой дом, диковинка.

— Почему диковинка? — насторожилась я.

— Потому что ты странная, — вмешался Джей, присев рядом на подлокотник чего-то, что здесь, видимо, считалось мебелью. — И очень быстро соображаешь в неправильные стороны.

— Спасибо, это очень ценное качество.

— Не всегда.

Я решила пока не отвлекаться на него. Слишком уж соблазнительно было швырнуть в его сторону подушку, а сил на активную месть у меня пока не имелось.

— Ладно, — сказала я, переводя взгляд на Тимри. — Тогда я — Лиз.

— Уже в курсе, — улыбнулся он. — Этот невозможный ребенок пока ты была без сознания успел рассказать половину твоей жизни.

— Эй! — возмутилась я, резко повернувшись к Джею. — Половину? Мы вообще-то знакомы... сколько? День?

— Меньше, — невозмутимо поправил он.

— Тем более!

— Успокойся, — лениво бросил он. — Я рассказал только то, что было важно для выживания.

— Меня очень настораживает твое представление о допустимой открытости.

— А меня — твое представление о здравом смысле, — парировал он.

Тимри наблюдал за нами с таким удовольствием, будто ему внезапно подарили цирковое представление.

— Нет, — сказал он наконец, покачав головой. — Вы точно друг друга стоите.

Я хотела возмутиться. Честно. Но в этот момент до меня вдруг дошло главное.

— Стоп. — Я повернулась к Тимри. — Вы Игрок?

На мгновение в комнате стало чуть тише. Даже Джей перестал ехидничать. Тимри же посмотрел на меня с тем странным выражением, которое бывает у взрослых, когда ребенок задает правильный вопрос чуть раньше времени.

— Нет, — сказал он. — Я Проекция.

Я моргнула.

Вот так просто.

Не “возможно”, не “сложно объяснить”, не “потом узнаешь”, а прямо и без выкрутасов.

— И... — я запнулась. — И вы это знаете?

— Конечно.

— А это обычно?

На этот раз они переглянулись. И вот эта короткая, почти незаметная переглядка сказала мне больше, чем любые объяснения. Не обычно. Совсем.

— Ничего здесь не обычно, — сказал Тимри наконец. — Но кое-кто слишком долго возится со структурой Игры, чтобы рядом с ним оставались совсем уж обычные знакомые.

Он кивнул на Джея. Тот в ответ лишь скривился так, будто ему вручили сомнительный комплимент.

— А что значит Проекция? — спросила я тише.

Это было для меня важно. Странно важно. Потому что в белом кубе, когда я читала текст на стене, “Проекции” звучали как что-то среднее между программой и массовкой. Ну, то есть вроде человек, а вроде и не совсем. А сейчас передо мной сидел живой мужчина. С глазами, голосом, вкусом, юмором, домом. Не картонка. Не фон.

И если он Проекция, значит...

Значит, правила Игры снова не влезают в собственные определения.

— Это значит, — сказал Тимри, словно угадав ход моих мыслей, — что я часть Игры, но не пустая болванка. Я живу здесь. Чувствую. Думаю. Ошибаюсь. Злюсь. Люблю красивое. Терпеть не могу беспорядок. И очень не люблю, когда ко мне в дом вваливаются утопающие дети.

— Мне шестнадцать, — автоматически сказала я.

— Для меня это все еще дети, — невозмутимо отозвался он.

— О, началось, — пробормотал Джей.

Я быстро перевела взгляд с одного на другого.

— А сколько вам вообще лет?

И вот тут оба почему-то замолчали.

Просто прекрасно.

— Ладно, — вздохнула я. — Не хотите — не надо. Но это было бы честно.

— А ты правда хочешь честности? — тихо спросил Джей.

Что-то в его голосе заставило меня не огрызнуться.

Я посмотрела на него внимательнее. На то, как он сидит — чуть расслабленно, но я уже знала, что у него это обманка. На то, как свет скользит по лицу. На зеленые глаза, которые в этом бирюзовом доме казались еще ярче, почти ядовитыми.

— Хочу, — сказала я.

И это была правда.

Потому что меня уже тошнило от недоговоренности. От всех этих “потом”, “не сейчас”, “не время”. Я только что чуть не захлебнулась, мне этого драматизма хватило с головой.

Но он, конечно же, не ответил. Только отвел взгляд и, как ни в чем не бывало, поднялся на ноги.

— Для начала тебе нужно переодеться, — сказал он. — И поесть.

— О! — тут же оживилась я. — Вот это уже человеческий разговор. Особенно первое. Я надеюсь, здесь есть штаны?

Тимри рассмеялся.

— Есть. Но не сразу такие, к каким ты привыкла.

— Ну хотя бы без юбок?

— Постараюсь не оскорбить твою тонкую душевную организацию.

— У меня душевная организация вообще-то очень крепкая, — пробормотала я, уже поднимаясь на ноги. — Просто я ненавижу платья.

— Это я понял примерно в первые пять минут, — сказал Тимри.

— А я — в первые тридцать секунд, — добавил Джей.

Я смерила его взглядом.

— И все равно оставил меня в нем бегать по городу.

— Зато впечатление произвела.

— Угу. На маньяков.

— Тоже полезный навык.

Я махнула рукой. Бесполезно. Переспорить этого человека — все равно что ругаться с ветром. Он не прекращается, только направление меняет.

Тимри провел меня в соседнюю комнату, и там я окончательно убедилась: жить под водой можно со вкусом.

Гардеробная — если это вообще можно назвать таким скучным словом — оказалась заставлена вещами, которые мне бы и в голову не пришло добровольно надеть в реальной жизни. Легкие ткани, свободные штаны, короткие жилеты, накидки, пояса, рубахи, какие-то невероятные шаровары, куча золота, бирюзы, песочных оттенков и совсем немного темных вещей.

— М-да, — сказала я, разглядывая все это. — Похоже, привычной толстовки тут не завалялось.

— Привычной — нет, — отозвался Тимри. — Но удобной найдем. Иди сюда.

Он вытащил из вороха тканей короткие свободные штаны, что-то вроде легкой майки и накидку с открытыми руками.

— Это, — сказал он, протягивая мне вещи, — не совсем штаны. Но в них хотя бы можно бегать и не умереть от жары.

— Уже неплохо.

— А это, — добавил он, доставая еще одну резинку, — на случай, если твои волосы снова объявят войну всему миру.

Я просияла.

— Вы чудесный человек.

— Проекция, — напомнил он с усмешкой.

— Тем более.

Когда я наконец выбралась обратно, стало легче сразу по нескольким причинам. Во-первых, я больше не чувствовала себя сбежавшей невестой с элементами психоза. Во-вторых, одежда и правда была удобной. Во-третьих, я наконец могла нормально двигать руками и ногами, не опасаясь задушить себя собственным подолом.

Джей, сидевший до этого на каком-то диване, поднял голову.

И замер.

Совсем ненадолго. Буквально на секунду. Но я заметила.

— Что? — тут же насторожилась я.

— Ничего, — слишком быстро ответил он.

— Это было “что”. Я видела.

— Тебе идет, — сказал он так, будто ему самому не нравилось, что он это говорит.

Ну вот.

И что прикажете делать с этим?

Покраснеть? Гордо вскинуть подбородок? Отпустить очередную колкость? Засмеяться? Сказать спасибо? Я, как истинно уравновешенный человек, выбрала худший из всех вариантов: сделала вид, что ничего не произошло.

— Конечно идет, — буркнула я, усаживаясь на подушки напротив. — Тимри плохого не подберет.

Тимри при этом улыбнулся так широко, что я едва не закатила глаза. Понял. Все он понял. Вот же ж.

— А теперь, — сказал он, наливая мне что-то в чашку, — раз уж вы оба живы и относительно вменяемы, предлагаю не ругаться хотя бы десять минут.

— Это невозможно, — тут же сказал Джей.

— Почему это? — возмутилась я.

— Потому что ты слишком шумная.

— А ты слишком доволен собой.

— А ты—

— Хватит, — скомандовал Тимри, и мы оба каким-то удивительным образом заткнулись.

Я взяла чашку.

Пахло травами, чем-то сладким и морем. Странно, но приятно. Напиток оказался теплым, чуть вязким и неожиданно вкусным. Я сделала еще глоток, потом еще. Тело понемногу отпускало. Напряжение не исчезло совсем, но перестало дергаться острыми краями. Даже голова стала немного яснее.

— Спасибо, — сказала я уже тише.

— Вот видишь, — заметил Тимри. — Можешь быть вежливой.

— Иногда, — согласилась я.

— Очень иногда, — добавил Джей.

Я пнула его ногой под столиком. Не сильно. Из воспитательных соображений.

Через некоторое время, когда я уже почти перестала чувствовать себя выловленным из моря трупом, Джей поставил чашку и сказал:

— Пойдем.

— Куда?

— Учиться. Ты же хочешь выжить в воде, а не повторять сегодняшнее представление?

Вот тут он меня задел.

Очень.

Потому что да. Я тонула. Глупо. Жалко. Бессильно. И одно дело — смеяться над этим, пока сидишь в мягких подушках с горячей чашкой в руках. И совсем другое — помнить тот момент, когда вода закрылась над головой, а ты вдруг понял, что весь твой восторг, весь твой полет, вся твоя вера заканчиваются там, где начинается чужая стихия.

Я поставила чашку.

— Хочу, — сказала я.

— Тогда идем.

Мы шли по дому долго. Или мне так казалось. Коридоры менялись, изгибались, где-то раскрывались в просторные залы, где-то уходили узкими проходами. И все это — под водой. То есть я понимала это головой, но зрением не принимала до конца. Стены иногда становились почти прозрачными, и тогда за ними плыла темная масса моря. Где-то мелькала серебристая рыба. Где-то водоросли колыхались, как длинные волосы. Где-то — вообще ничего, только синяя глубина.

И чем дальше мы шли, тем сильнее внутри у меня росло нечто среднее между тревогой и восхищением.

Пока, наконец, мы не остановились.

Перед нами была комната.

Вернее, куб. Огромный. И со всех сторон окруженный водой.

У меня перехватило дыхание.

Это было красиво до боли. И жутко тоже. Вода стояла стенами — прозрачными, живыми, мерцающими. За ними шевелилось море, но внутрь не прорывалось. Свет преломлялся так, что казалось, будто мы стоим внутри драгоценного камня.

— О нет, — сказала я тихо. — Нет-нет-нет. Мне сюда не нравится.

— А мне очень, — бодро отозвался Джей.

— Конечно. Тебя же тут никто не топил.

— Пока.

Я уже собиралась заявить, что если он сейчас не прекратит шутить, я его собственноручно утоплю хоть в чашке, хоть в море, хоть в чайнике, но в этот момент Тимри шагнул в центр комнаты.

И вода поднялась.

Не вся, не стенами. Сначала — шарики. Маленькие, прозрачные, идеально круглые. Потом еще. Потом десятки. Они поднялись вокруг него и зависли в воздухе, мерцая в свете, как стеклянные бусины.

Я замерла.

Тимри двигался спокойно, почти лениво, но вода слушалась его мгновенно. Вот шарики вытянулись в тонкие ленты, вот рассыпались блестящим дождем, не падая вниз, а зависая вокруг, вот снова собрались — уже в цветок. Потом цветок распался, и на его месте побежала маленькая лиса. За ней — крошечный дракончик. Потом водяные птицы. Потом снежинки. Потом целый вихрь из прозрачных фигур.

А потом я увидела это.

Мальчик на крыше.

Маленький. Один.

Перед ним — девочка.

Она тянет ему руку.

И за его спиной будто распахиваются крылья.

Это было коротко. Всего несколько секунд. Но внутри меня что-то дернулось так сильно, что я даже забыла дышать.

Тимри взмахнул рукой, и вся вода снова собралась в один большой цветок — прозрачный, живой, невозможный. Он раскрылся и рассыпался искрами по воздуху.

Тишина.

Я только сейчас поняла, что все это время стояла с приоткрытым ртом.

— Дыши, — послышался рядом насмешливый голос Джея. — А то будет очень глупо выжить в море, чтобы умереть тут от восхищения.

Я медленно перевела на него взгляд.

Потом снова на Тимри.

Потом опять на воду, которая уже опустилась и затихла.

— Это... — начала я.

— Взаимодействие, — сказал Джей.

— Это невероятно, — честно выдохнула я.

— Это вода, — поправил он. — И ты тоже должна научиться с ней говорить.

— Я бы сначала предпочла, чтобы она перестала пытаться меня убить.

— Это уже ближе к делу.

Я еще несколько секунд смотрела на мерцающие стены, на Тимри в центре комнаты, на тонкие капли, которые все еще не до конца осели в воздухе, и внутри медленно, но очень ясно оформлялось одно чувство.

Не страх. По крайней мере - не сейчас.

Жадность.

Потому что если это умеют они — я тоже хочу.

Не “было бы неплохо”.

Не “когда-нибудь потом”.

Хочу. Сейчас. Всерьез. До ломоты под ребрами.

Я повернулась к Джею.

— Научишь меня?