Если бы кто-нибудь в тот момент спросил меня, как прошел мой первый день в Игре, я бы, наверное, ответила очень честно и очень культурно: отвратительно.

А потом подумала бы и добавила: и великолепно.

Потому что, с одной стороны, меня действительно чуть не убили раза три. С другой — я летала. Не “мне приснилось, что я летаю”, не “я в детстве бегала по лужам и воображала, что сейчас взлечу”, а по-настоящему. И пусть большую часть времени меня гоняла гигантская черная собака с подозрительно доброй мордой, сути это не меняло. Я летала.

И, как назло, теперь никак не могла перестать об этом думать.

Мы с Джеем вышли с поляны уже под самое утро. Нет, не потому что тренировались всю ночь без остановки. Точнее, не только поэтому. Просто после собаки — чтоб ей, кстати, косточка поперек горла встала от счастья, — у меня внутри все дрожало, звенело, искрило, и я никак не могла решить, хочу я упасть на землю и больше никогда не двигаться, или наоборот — бежать, прыгать, пробовать еще и еще, пока мир окончательно не сдастся и не признает, что да, Лиз теперь умеет летать.

Сил на второе уже не было.

На первое — почти тоже.

Поэтому я просто шла рядом с Джеем, стараясь держать спину прямо и не показывать, насколько у меня ватные ноги. Не знаю, замечал ли он это. Скорее всего, замечал. У него вообще была отвратительная привычка замечать все, что ему не надо. И молчать о том, о чем как раз можно было бы сказать.

Мы вернулись в город, когда небо уже начинало светлеть. Странно светлеть. Не как у нас. Цвета здесь были будто бы чище, холоднее и ярче одновременно. Сначала по краям крыш проступил тонкий серо-голубой свет. Потом он стал сиреневым, потом золотистым, а потом в воздухе начало появляться то самое зыбкое утро, когда ночь еще не закончилась, но уже чувствует, что проиграла.

Город в это время был почти тихим. Почти — потому что полной тишины здесь, кажется, не существовало. Где-то хлопали ставни. Где-то кто-то ругался сонным голосом. Где-то скрипела телега. Где-то орали птицы — местные, кстати, тоже были странные, слишком длиннокрылые и слишком наглые.

Я шла, смотрела на все это и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Сама не знаю почему. Просто потому, что жива. Потому что голова гудит, тело ломит, платье все еще бесит, а хвост на затылке давно сбился, но мне почему-то хорошо.

Очень ненадолго.

Потому что через минуту я споткнулась о выступающий камень мостовой, выругалась и чуть не влетела лицом в ближайшую стену.

— Осторожнее, — лениво бросил Джей, даже не оборачиваясь.

— Спасибо, — буркнула я. — Без тебя бы не догадалась.

— Это заметно.

— Ты нарываешься.

— А ты устала.

Я уже собиралась огрызнуться, но внезапно поняла, что да. Он прав. Устала. Причем не только телом. Голова была как после очень длинного и очень дурацкого дня в школе, когда сначала пять уроков подряд, потом контрольная, потом тебя еще вызывают к завучу и в довесок кто-то обязательно испортит настроение на выходе. Только в тысячу раз ярче.

Мы выбрались на крышу — уже другую, не ту самую, но похожую по ощущениям. Город под нами постепенно просыпался. Солнце выползало медленно, как важная персона. А я рухнула прямо на теплую черепицу и уставилась в небо.

— Все, — сообщила я мирозданию. — Я больше не человек. Я блин.

— С чем тебя и поздравляю, — отозвался Джей, присаживаясь неподалеку.

Я не ответила. Потому что в этот момент было слишком хорошо просто лежать и чувствовать, как ветер перебирает выбившиеся из хвоста пряди. А потом, откуда-то изнутри, почти между делом, вылезла мысль:

Пять дней.

Я даже не сразу поняла, откуда она взялась. Просто вдруг отчетливо осознала — с письма, с куба, с падения, с луга, с города... прошло уже несколько дней. Или мне кажется? Нет, не кажется. В теле, в голове, в странном внутреннем счете времени — все говорило об этом так ясно, будто кто-то карандашом на внутренней стенке души отметил зарубки.

— Пять... — пробормотала я почти себе под нос.

— Что? — сразу повернулся ко мне Джей.

— Кажется, я здесь уже... — я наморщила лоб. — Пять дней. Или вроде того.

И вот тут он изменился.

Резко.

Не так, как люди меняются в плохих фильмах — с громом, пафосом и потемневшим взглядом. Нет. Просто весь как-то собрался, будто до этого сидел расслабленно, а теперь внутри щелкнул замок.

— Не считай, — сказал он.

Я моргнула.

— В смысле?

— Никогда не считай, сколько времени ты провела в Игре.

Голос у него был тихий. И от этого еще неприятнее.

— Почему? — так же тихо спросила я.

Он смотрел на меня слишком внимательно. Слишком серьезно.

— Потому что однажды ты начнешь жить только этим счетом, — сказал он. — И сойдешь с ума раньше, чем выберешься. Не надо. Просто не надо, Лиз.

Я приподнялась на локтях.

— Это с тобой так было?

Он отвернулся.

И все. Этого хватило.

Не “да”. Не “нет”. Не шутки. Не привычного укола. Просто движение головы в сторону — и у меня внутри вдруг стало тихо. Так тихо, что даже город под крышей исчез куда-то на задний план.

Потому что в это мгновение я поняла две вещи.

Во-первых, он не теоретик.

Во-вторых, здесь можно прожить очень, очень долго.

И вот это было уже не страшно даже. Страшное слишком простое слово для чувства, которое медленно, как ледяная вода, затекло под ребра.

Я села и подтянула колени к груди.

— Ладно, — сказала я наконец. — Не буду.

Он кивнул. Как будто этого ответа ждал. Как будто я только что сдала некий внутренний экзамен.

— Спасибо, — тихо сказал он.

И это было так неожиданно, что я даже не нашлась, что ответить.

Наверное, именно поэтому мы опять замолчали. И молчали довольно долго. Настолько долго, что утро успело развернуться в день, а день — снова свернуться ближе к вечеру. Время в Игре текло странно. Не рвано, не быстро, а как будто чуть криво. Я не могла бы объяснить это нормально, но чувствовала. Здесь не было той ровной, тупой земной линейки, где час — это час, а вечер — это вечер. Здесь все будто зависело не только от солнца, но и от того, чем наполнен день. Чем плотнее он был, тем длиннее ощущался. Чем пустее — тем быстрее проваливался.

Мы почти не говорили. Немного ели — кажется, Джей где-то раздобыл хлеб и что-то вроде сыра, не спрашивайте. Я решила не выяснять. С моей нынешней жизнью вопросы “откуда?” уже утратили прежнюю остроту. Немного спали — если это вообще можно так назвать. Я, скорее, проваливалась в теплую неподвижность, когда мысли отступали, а тело отдыхало, но не отключалось до конца.

А ночью стало ясно, что спокойная часть моего первого периода в Игре закончилась.

Все началось с того, что я проснулась.

Не резко. Просто открыла глаза и поняла, что что-то не так. Ночь была слишком светлой. Не как при полной луне — ярче. Холоднее. Так бывает, когда во сне чувствуешь: сейчас случится что-то плохое, просто еще не понял, что именно.

Я поднялась на локтях.

Над горизонтом висела луна.

Огромная.

Слишком большая.

Слишком круглая.

Слишком белая.

Она была красивой. До тошноты красивой. Словно кто-то повесил в небо отполированный диск и сказал: любуйся. Но чем дольше я на нее смотрела, тем сильнее по коже ползло что-то мерзкое. Как от взгляда человека, который улыбается тебе слишком ласково.

— Джей, — позвала я тихо.

Он тут же сел рядом. Как будто и не спал вовсе.

— Что? — спросил он, но уже в следующую секунду сам посмотрел туда, куда смотрела я.

И побледнел.

Я до этого не знала, что он вообще умеет бледнеть.

— Черт, — выдохнул он.

И вот тут я действительно испугалась.

Потому что если человек вроде него реагирует вот так, значит, мы оба крупно влипли.

— Что это? — спросила я, уже заранее понимая, что ответ мне не понравится.

— Не луна, — сказал он очень спокойно. Слишком спокойно. — И это тот, с кем я меньше всего хотел бы знакомить тебя так рано.

— Кто?

Он вскочил и протянул мне руку.

— Потом. Сейчас быстро. Вставай и держись за меня.

— Подожди, я...

— Лиз! — резко бросил он, и я мгновенно заткнулась. — Быстро.

Вот уж не знаю, что меня дернуло послушаться без споров. Наверное, тот факт, что с “луны” в этот момент сорвался тонкий белый луч.

Он ударил в соседнюю крышу.

Та вспыхнула так быстро, будто была сделана из бумаги.

Я даже вскрикнуть толком не успела. Просто вцепилась в руку Джея мертвой хваткой.

— Это и есть, — хрипло выдохнул он, — Дмитрий.

А потом мир сорвался с места.

Он не побежал. Не прыгнул. Не “взлетел красиво”. Мы просто в следующий миг уже были в воздухе. Так резко, что я едва не потеряла сознание от одной только скорости. Город провалился вниз. Ветер ударил в лицо. Мне пришлось зажмуриться и уткнуться лбом ему в плечо, иначе меня бы просто разорвало этим бешеным потоком.

За спиной, где-то высоко и далеко, снова вспыхнул свет.

— Он нас видит? — крикнула я, сама не услышав своего голоса.

— Да!

Очень обнадеживающе.

Мы неслись к морю. Я это поняла, когда запах соли ударил даже сквозь ветер. Темнота под нами стала ровнее, шире, тяжелее. Где-то далеко внизу мелькали белые полосы волн. И я вдруг поняла, что мы не просто летим над водой.

Мы летим к воде.

— Подожди, — начала я. — Ты же не собираешься...

Собирался.

Потому что в следующую секунду мы врезались в море.

Не нырнули. Именно врезались.

Холод ударил так, будто мне одновременно в лицо швырнули тысячу иголок. Рука сама разжалась. Я попыталась снова схватиться за Джея, но пальцы поймали пустоту. Вода тут же сомкнулась надо мной со всех сторон.

И все.

Никакого воздуха.

Никакого “спокойно, это Игра”.

Никакого “ты можешь всё”.

Только холод. Темнота. Вода в носу. Вода во рту. Давление сверху. Легкие, которые уже через секунду начали сжиматься в панике.

Я забилась. Рванулась вверх. Куда вверх? Где вверх? Какая к черту разница, если вокруг одна и та же черная, ледяная масса, а ты вдруг снова маленький, глупый, задыхающийся человек?

Вода — это не воздух.

Воздух меня слушался.

Вода — нет.

Она была сильнее меня, тяжелее, древнее. Ей было плевать на мои попытки договориться. Плевать на страх, на упрямство, на желание жить. Она просто была везде. И изнутри, кажется, тоже.

В груди загорелось так, что я едва не закричала прямо в воду. Но вместо крика снова хлебнула ее. Перед глазами поплыли цветные пятна. В голове ударила одна-единственная дурацкая мысль:

Вот так? Серьезно? После всего — утонуть, потому что зеленоглазый идиот не предупредил?

А потом кто-то схватил меня.

Резко. Крепко.

И потянул.

Я не видела кто. Не понимала куда. Просто перестала дергаться, потому что сил уже не осталось даже на панику. В какой-то момент все вокруг вдруг изменилось. Давление ушло. Ледяная темнота отпустила. Я не сразу поняла, что могу открыть рот и вдохнуть.

Воздух.

Я закашлялась. Согнулась пополам. Перед глазами все плыло. Легкие болели так, будто их действительно жгли изнутри.

— Какого черта ты ее сюда притащил?! — услышала я чей-то злой голос. — Она же вообще с водой не умеет!

— Успокойся, — отрезал Джей. Его голос я узнала бы уже в любой бездне. — Умеет. Просто пока не знает как.

— Ты меня однажды реально угробишь.

— Не в первый раз слышу.

— Я серьезно.

— А я нет.

Даже сквозь кашель и почти обморок мне захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым.

Я попыталась открыть глаза шире.

Сначала увидела только цвет.

Бирюзовый.

Золотой.

Потом — свет. Мягкий, рассеянный, как будто и не от ламп вовсе. Потом — стены. Не каменные. И не деревянные. Они будто текли, переливались, но при этом были плотными. На них лежали ковры с золотыми узорами, слишком богатые, слишком красивые для того, чтобы я сейчас нормально на них реагировала.

Я лежала на чем-то мягком. Очень мягком. Подушки? Да. Подушки.

И прямо передо мной сидел незнакомый мужчина.

Черные кудри. Темные глаза. Выражение лица такое, будто он одновременно собирается меня спасать, ругаться и жалеть о том, что вообще вписался в эту историю.

Рядом с ним, конечно же, стоял Джей.

Живой.

Сухой.

Даже не растрепанный особенно.

Сволочь.

— Ну что, — сказал незнакомец, заметив, что я наконец на него смотрю. — Очнулась, золотая рыбка?

Я открыла рот.

Потом закрыла.

Потом честно спросила:

— Я умерла?

Мужчина рассмеялся.

Не зло. Не высокомерно. Просто по-настоящему.

А Джей потер лицо рукой и сказал:

— Нет, Лиз. Хотя очень старалась.

— Я тебя ненавижу, — сипло сообщила я ему.

— Взаимно, — совершенно спокойно ответил он. — Зато ты живая.

И вот, как ни странно, спорить с этим было трудно.