Мне кажется, если бы в тот момент меня спросили, как я себя чувствую, я бы ответила честно: никак.

Не плохо. Не хорошо. Не страшно. Не больно.

Никак.

Наверное, так и выглядит внутренний обрыв. Когда тебя не рвет на части с красивым трагизмом, не размазывает истерикой по полу, не выбивает громом и молнией. Просто в какой-то момент внутри щелкает, и все. Пусто.

Я стояла посреди разгромленного сада и смотрела на свои руки.

На пальцах алело.

На ледяном клинке алело.

На дорожке, на траве, на черных доспехах — тоже.

Это было слишком много. Слишком ярко. Слишком по-настоящему. Красный в этом саду выглядел не цветом, а ошибкой. Грязной, дикой, мерзкой ошибкой, которую уже не вычеркнешь.

Клинок в моей руке начал таять. Медленно. Прозрачные капли стекали по пальцам, смешиваясь с кровью, и мне вдруг стало тошно от одного этого зрелища. Ледяная вода и горячее красное. Как будто мир специально решил показать мне все до конца. Мол, смотри. Не отворачивайся. Это сделала ты.

— Лиз...

Голос Джея донесся как будто издалека. Не из-за спины, не из сада, не из этого времени. Откуда-то сквозь вату.

Я все равно не обернулась.

Потому что если обернусь — увижу его лицо. А если увижу его лицо — это все окончательно станет правдой. И Тимри станет правдой. И его мертвые глаза. И я. И то, что я только что сделала.

Мне хотелось проснуться.

Просто взять и проснуться.

В своей квартире. Под дождь за окном. От неудобной позы на кухонном стуле. От звука чайника. Да хоть от звонка отца. От чего угодно. Лишь бы не здесь. Не в этом саду. Не с этим алым на руках.

Но сон, если это и был сон, оказался удивительно мерзким и устойчивым. Никуда не девался.

— Лиз, посмотри на меня.

Я не хотела.

Совсем.

Но в голосе Джея не было приказа. И злости не было. И даже привычной насмешки не было. Только усталость и что-то еще. Что-то такое, от чего внутри в нормальном состоянии должно было заболеть сердце.

Я медленно повернула голову.

Он стоял совсем рядом.

Лицо у него было белое. Не бледное даже, а именно белое, как бумага перед текстом. Слишком спокойное. Слишком собранное. И только глаза выдавали все, что внутри. В них была такая глухая, темная боль, что я тут же отвела взгляд.

На секунду. Не выдержала.

Он заметил. Конечно, заметил.

— Это не люди, — тихо сказал он.

Я не сразу поняла смысл фразы.

Потом поняла.

И меня прорвало.

— Что? — голос сорвался, как надломленная струна. — Что значит “не люди”? Ты издеваешься? Я только что...

Слова застряли в горле.

Я только что убила.

Кого — уже второй вопрос.

Но убила я.

Меня затрясло так резко, что я едва не уронила остаток клинка. Он окончательно растаял, вода стекла на траву, а я все не могла разжать пальцы. Будто продолжала держать что-то острое. Или будто если разожму — меня саму что-то разорвет изнутри.

— Это Ищейки, — сказал Джей. — Не Игроки. Не Проекции. Они созданы для охоты и убийства. Для них это единственная функция.

— Замолчи, — выдохнула я. — Просто... замолчи, ладно?

Потому что дело было уже не в них.

Я слышала его. Понимала. Наверное, даже знала, что он не врет. Но в тот момент это ничего не меняло. Совсем. Потому что внутри меня уже встало то страшное, темное знание, которое не рассуждает логически. Которое не делит на “настоящих” и “ненастоящих”. Оно просто говорит: ты смогла. Ты взяла и перерезала. Не одного. Нескольких. Так быстро, так хладнокровно, как будто всегда умела.

А если умела — кто ты тогда?

Откуда в тебе это?

Я сделала шаг назад.

Потом еще один.

Пятка скользнула по мокрой траве, и я чуть не упала. Джей дернулся, как будто хотел схватить меня, но не стал. Только руки напряженно сжал.

Хорошо.

Не надо меня трогать.

Если он сейчас меня коснется, я, кажется, просто рассыплюсь.

— Лиз...

— Не трогай меня.

— Я и не...

— Не подходи, — сказала я уже тише, но почему-то от этого только страшнее.

Он замер.

Между нами было всего несколько шагов. И кажется, за все время, что мы знали друг друга, это были самые длинные несколько шагов.

Я слышала воду. Где-то еще рушились стены дома. Где-то что-то падало. Мир продолжал жить, ломаться, существовать. Но все это стало таким далеким, будто за стеклом.

Передо мной был только он.

За спиной — Тимри.

А внутри — пустота с обломанными краями.

— Я не хотела... — голос дрогнул, и я тут же возненавидела себя за это. — Я не... Я не должна была...

Он смотрел на меня очень внимательно. Без жалости. Без страха. И от этого было еще хуже.

— Ты сорвалась, — сказал он. — Это да. Но ты не чудовище.

Я засмеялась.

Очень тихо. Очень хрипло. И самой от этого смеха стало мерзко.

— Да? — спросила я. — А кто?

Он не ответил сразу.

И в этот короткий провал между его молчанием и моим следующим вдохом что-то внутри меня окончательно сдвинулось.

Я перестала слышать сад.

Перестала видеть его лицо.

Перестала чувствовать ноги.

Как будто меня кто-то медленно, но очень уверенно вытаскивал из мира.

Сначала стало тихо.

Потом холодно.

Потом темно.

* * *

Я стояла во тьме.

Нет, не так. Меня стояло во тьме.

Потому что “я” там почти не было.

Тьма была не вокруг. Она была везде. Под кожей, за глазами, в воздухе, в пустоте, в молчании. Не страшная даже. Просто холодная, бесконечная и удивительно удобная.

В ней ничего не надо было объяснять.

Не надо было вспоминать.

Не надо было смотреть на руки.

Не надо было думать, кто ты после того, как в тебе нашлось это — быстрое, ровное, смертельное.

Тьма принимала все без вопросов.

Я вдруг поняла, как легко в ней остаться.

Просто не двигаться.

Не слушать.

Не возвращаться.

Пусть все уйдет. И Джей. И Игра. И город. И Тимри. И я тоже.

Там, в этой тьме, мысль о том, чтобы исчезнуть, казалась не ужасной, а логичной. Удивительно логичной. Как будто после того, что произошло, так и должно быть. Ты больше не имеешь права на свет, на дружбу, на смех, на руки, на полет. Ты испачкала это все. Ты сама испачкалась.

Значит, сиди здесь.

Правильно.

Честно.

По заслугам.

— Лиз!

Голос ударил откуда-то сверху. Или сбоку. Или из меня самой. Неважно.

Я зажмурилась.

Не хочу.

— Лиз, вернись!

Нет.

Зачем?

Чтобы снова смотреть? Снова помнить? Снова чувствовать?

Нет.

Тьма была лучше. Тьма не задавала вопросов.

— Лиз!!!

Голос стал ближе. Живее. Злее. И это почему-то раздражало.

Ну чего он орет?

Неужели не видит, что я наконец нашла место, где мне не надо быть никем?

— Он не человек! — донеслось до меня сквозь гул. — Слышишь? Он не человек, Лиз! Не Игрок! Не Проекция! Очнись!

Тимри.

Нет.

Не об этом.

Не про него.

Про того, кого я убила.

Кого я резала.

Кого...

Тьма вдруг дрогнула.

Словно в ней появилась трещина.

Тонкая. Белая. Живая.

А потом меня резко, почти грубо, выдернули назад.

* * *

Первое, что я почувствовала, — воду.

Но не ту. Не мертвенно-холодную. Другую. Тяжелую, плотную, но не враждебную. Она касалась кожи, давила на плечи, но не душила.

Я распахнула глаза.

И тут же вдохнула — рывком, со всхлипом, как после долгого плача. Хотя плакать я, кажется, начала уже после вдоха.

Мы были под водой.

Но не в воде.

Вокруг нас держался огромный пузырь воздуха. Чуть мерцающий по краям, прозрачный. А за ним темнело море, и где-то далеко, выше, ломался, рассыпался и оседал водный дворец Тимри.

Я сидела на коленях. Джей держал меня за плечи обеими руками. Слишком крепко. Почти больно.

— Дыши, — сказал он.

И только тогда я поняла, что снова задыхаюсь. Не от воды. От рыданий, которые рвались изнутри так резко, будто все, что я не могла чувствовать там, в тьме, разом вернулось назад.

Я вцепилась в его рубаху.

Не думая. Не красиво. Не гордо. Просто как тонущий человек хватается за все подряд.

И меня прорвало.

Я плакала так, как не плакала, кажется, с похорон мамы. Без попыток держать лицо. Некрасиво. Слезы, всхлипы, дрожь, бессмысленные вдохи, боль в груди, боль в горле, боль вообще везде.

И все это — под водой.

Очень символично. Просто чудесно.

Он ничего не говорил. Не гладил меня по голове. Не шептал ничего утешительного.

Просто держал. Крепко. Надежно. Живым кольцом рук, за которое я цеплялась, пока меня трясло изнутри.

И, наверное, только поэтому не распалась окончательно.

Не знаю, сколько это длилось. В Игре вообще многое длится странно. Минута может быть длиннее часа, а день сжимается в один выдох. Но когда я наконец начала хоть немного соображать, слезы уже не лились потоком. Просто текли. Тихо. Горячо. И мне было так стыдно за этот жар, будто даже слезы не имели права быть на моих глазах.

Я медленно выпрямилась.

Он сразу убрал руки. Не отшатнулся, но дал пространство.

Как будто точно знал, в какой момент мне оно понадобится.

— Прости, — сказала я хрипло.

Он посмотрел так, будто я сказала что-то удивительно глупое.

— За что?

— За... — Я повела рукой куда-то в сторону, обозначая сразу все: слезы, срыв, сад, мертвого Тимри, кровь, тьму, себя саму. — За это.

— Не надо, — ответил он.

— Надо, — упрямо сказала я. — Я сорвалась.

— Да.

— И...

— И этого больше нельзя допускать, — спокойно закончил он.

Я уставилась на него.

Он не стал говорить, что “ничего страшного”, “ты не виновата”, “ты молодец”. Не начал делать вид, что все в порядке. Не сгладил. Не соврал.

Просто сказал правду. Спокойно и честно.

Я сорвалась. И так больше нельзя.

И почему-то именно от этого мне стало легче.

Не хорошо. Но легче.

— Я не хочу... — начала я и запнулась. Слова не хотели собираться. — Я не хочу становиться такой.

Его лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.

— И не станешь, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты сейчас сидишь и боишься этого, — ответил он. — А не оправдываешь себя.

Я отвела взгляд.

За стенкой пузыря медленно покачивались темные водоросли. Где-то далеко мелькнула рыба. Обломки дома Тимри оседали вниз, и от этого зрелища внутри меня снова кольнуло, но уже тупо, глухо. Как синяк, который будет болеть еще долго.

— Я научу тебя, — сказал он вдруг.

Я снова посмотрела на него.

— Чему?

— Не давать чувствам ломать тебя. И не давать им решать за тебя, кого убить, а кого спасти.

Это прозвучало жестко.

И вместе с тем — почти как обещание.

Я судорожно вдохнула.

— А сам умеешь?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать.

Он усмехнулся. Но как-то криво. Без привычной легкости.

— Не всегда.

Вот.

Вот оно.

Правда.

Короткая, некрасивая, но правда.

И вдруг стало слишком ясно: он говорит так не потому, что умный. И не потому, что любит раздавать нравоучения. Он просто знает цену тому, о чем говорит. Изнутри. На собственной шкуре. И от этого мне стало... не жалко его, нет. Что-то другое.

Ближе.

Опасно ближе.

Я отвела взгляд первой.

Потому что если еще немного смотреть ему в лицо в такие моменты, можно окончательно забыть, что он вообще-то редкая сволочь.

— Что теперь? — спросила я тихо.

Он посмотрел вверх.

Туда, где далеко-далеко колыхалась черная поверхность воды.

— Теперь мы уходим.

— Куда?

— Туда, где нас не сразу найдут.

— А найдут?

— Да.

— Дмитрий?

Он кивнул.

На секунду мне снова стало холодно. Не от воды. От памяти о той белой лже-луне над городом. О луче. О том, как крыша вспыхнула под ним.

— Кто он такой? — спросила я. — По-настоящему.

Он долго молчал.

Я уже решила, что ответа опять не будет. Но потом он все-таки сказал:

— Тот, кого я когда-то считал братом.

Я застыла.

Слова вроде бы простые. Но в них было столько всего, что я даже не сразу смогла это распутать. И боль. И вина. И злость. И память. И что-то такое древнее, что я даже не знала, как к нему подступиться.

— А теперь? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

Очень спокойно.

Очень прямо.

— А теперь нам лучше не попадаться ему на глаза.

И в этом ответе было все.

Не только страх.

Не только опасность.

Еще и то, что до этой истории с Дмитрием я пока не доросла. Что если сейчас начну спрашивать дальше, меня либо пошлют, либо ответят так, что лучше бы не отвечали.

Я кивнула.

— Ладно.

Он поднялся первым и протянул мне руку.

Я уставилась на нее.

Не потому что не хотела брать. Наоборот. Как раз слишком хотела. Просто вдруг стало страшно от простоты этого движения. От того, как легко он сейчас предлагает опору. От того, как легко я ее приму.

Но выбора особо не было.

Я вложила пальцы в его ладонь.

И поднялась.

Пузырь дрогнул, разворачиваясь вместе с нами в сторону темной глубины.

Дом Тимри остался позади.

Сад — тоже.

Красное на руках уже смылось, но внутри все равно осталось.

И я знала: это не конец. Даже не близко. Это только первый шрам, который я успела почувствовать так рано, что теперь уже никогда не смогу притворяться, будто ничего страшного со мной не происходило.

Мы двинулись сквозь воду, в темноту, к какому-то укрытию, о котором знал только он.

И я шла рядом.

Потому что больше мне идти было некуда.