Сборы заняли одиннадцать минут.

Я засекал время не из любви к хронометражу, а из чистого любопытства: сколько нужно минут, чтобы целиком изъять себя из корабля, на котором ты несколько месяцев числился хозяином? Выяснилось: одиннадцать. Меньше, чем уходит у интенданта на оформление одного продовольственного контейнера. Запасной комплект формы. Две бумажные книги — из той породы вещей, что тяжелеют с каждым переездом, и именно поэтому их возят с собой. И компас.

Компас заслуживал отдельного абзаца в описи. Латунный корпус, крышка с гравировкой, стрелка, живущая собственной жизнью. Иван вручил мне его на день рождения с той серьёзностью, с какой вручают ордена, и я принял его так же. В космосе компас — предмет безукоризненно бесполезный: ни севера, ни юга, ни магнитного поля — одни направления, которые каждый выбирает сам. Подозреваю, в этом и состоял смысл подарка. Иван умеет дарить вещи, которые разворачиваешь годами.

Вот, собственно, и всё имущество контр-адмирала Василькова. Одна коробка, и та наполовину пустая.

Каюту я напоследок оглядел с инвентаризационным интересом и обнаружил, что прощаться здесь не с чем. За месяцы, что «Афина» числилась моим флагманом, я провёл в этих стенах в общей сложности… неделю, может, две? Душ, свежий китель, три-четыре часа сна, когда позволяла обстановка, — обстановка позволяла редко. Каюта платила мне той же монетой: она меня не запомнила. Ни потёртостей, ни обжитого беспорядка, ни запаха жильца — гостиничный номер, из которого съехал постоялец, не оставив на чай. Единственное, что в этой каюте принадлежало мне по-настоящему, — вид на звёзды из иллюминатора, но его, как назло, в коробку не положишь.

Тяжело было не из-за каюты.

Обещания не возвращаться — коварный жанр: произносишь их одному человеку, а выполнять приходится перед целым кораблём, всем его экипажем и собственной, отдельно взятой гордостью.

Коридорами «Афины» я шёл, как ходят при переезде, — чуть боком, оберегая углы коробки, — и встречные космоматросы уступали дорогу со старательной незаинтересованностью, по которой было ясно: новость о моём отбытии добралась до нижних палуб раньше меня. А где-то между четвёртой и пятой переборкой меня догнала мысль, которая, похоже, давно ждала подходящего коридора: у меня уже есть корабль, с которым я не попрощался.

«Одинокий».

Крейсер, на котором я начинал эту войну и который любил спокойно и непублично, как любят дом. Я оставил его в самой скверной главе нашей общей биографии — когда мы с Иваном и Таисией уходили от погони, а погоня напоминала парад: Граус, Дессе, адмиралы, князья, все, кто желал добраться до маленького императора и закрыть вопрос престолонаследия одним коротким залпом.

Гончих было много, след — один, и след требовалось размножить. Обманка получилась простой, как всё, что придумывается в отчаянии: три корабля разошлись в три стороны, и каждый изображал беглецов убедительнее настоящих. «Одинокий» я отдал Алексе — своему старпому, роботу той же серии, что и нынешние телохранители Ивана: по железной родословной она приходилась им сестрой, по манерам — старшей и самой ехидной. Великолепный старпом, лучший из всех, с кем я служил, включая людей, — и людям я этого говорить не стану. Два других следа тянули за собой флагманы Наэмы Белло и Якима Наливайко, друзей, которым я мог доверить и погоню за спиной, и деньги. Деньги я им и оставил вместе со второй половиной задачи: оторваться от преследователей, а затем начать вербовку. Собирать корабли, экипажи, капитанов — всех, кто согласится встать под знамя императора. Флота у императора тогда не существовало. Существовали мальчик, присяга и три корабля, разбегающиеся в темноту.

С тех пор — ничего. Ни доклада, ни слуха, ни строчки в перехватах. Оставалось надеяться, что Алексу невозможно застать врасплох, а Белло с Наливайко — переупрямить: первое я знал по совместной службе, второе — по собственным воспоминаний от споров с ними. Я не знал, жива ли Алекса и цел ли «Одинокий», прорвались ли Белло с Наливайко, началась ли вообще та вербовка. Замотался — слово жалкое, но точное: в бесконечной череде боёв, отступлений и попыток сохранить императору жизнь я ухитрился месяцами не вспоминать тех, кому этой жизнью был обязан. У выживания скверная бухгалтерия: оно расплачивается памятью об отсутствующих, а недостачу обнаруживаешь при переезде. Сегодняшний переезд предъявил мне её всю разом.

А вспомнив об императоре, я — это срабатывало теперь безотказно — вспомнил вчерашнее.

Люди Длинного были мародёрами, убийцами и садистами; здесь моей совести зацепиться не за что. Их следовало судить и, вероятнее всего, расстрелять — по приговору, со статьями, с именами, с протоколом. Закон тем и отличается от расправы, что разбирает по одному. Вчера не разбирали. Вчера умерли все: и те, кто резал и жёг на захваченных судах, и те, кто в это время стоял вахту у реакторов и о художествах товарищей знал понаслышке. Приказ отдал ребёнок и ребёнок же смотрел, не отворачиваясь, как его выполняют.

Хранителем закона в Империи считается император. Вчера хранитель обошёлся без хранимого.

Я присягал Ивану Константиновичу, видя в нём с поправкой на возраст, но без малейшего преувеличения — идеального государя: ум, выдержка, чувство долга, которого хватило бы на троих взрослых. Служить такому до конца жизни казалось не жертвой, а привилегией. Вчера в этой формуле появилась сноска, набранная мелким шрифтом. Впервые с момента присяги я позволил себе вопрос, которого присяга не предусматривает: так ли безупречен правитель, которому я поклялся? И что делать с клятвой, если однажды ответ окажется длиннее слова «да»?

Ответа у меня не было. Были коробка, ангар в конце коридора и обещание, которое нельзя забрать обратно.

Ангар встретил меня гулом, запахом озона и тремя десятками космопехотинцев у шаттлов. Кузьма Кузьмич Дорохов обладал талантом, не отражённым ни в одном личном деле: он умел ждать так, что ожидание выглядело боевым построением. Приказ Жилы о сборах он получил менее пятнадцати минут назад, а его отряд уже стоял с вещами, в полной выкладке и с видом людей, отбывающих в отпуск с повышенным денежным довольствием.

Это были те самые ребята с «Одинокого». Практически все. Ветеранов ни с кем не спутаешь: у пополнения новые ботинки и старательные лица, у этих — ровно наоборот. Увидев меня, строй нарушил дисциплину единственным доступным ему способом — заулыбался. Я и не заметил, как заулыбался в ответ — впервые за это утро.

— Господин контр-адмирал, — Дорохов козырнул и повёл подбородком в сторону шаттлов. — Сводный отряд к погрузке готов. Куда летим, не спрашиваю.

— Здравствуй, Кузьма Кузьмич. Не боитесь лететь вслепую?

— С вами летал и не такое, Александр Иванович. — Он понизил голос до громкости, которую слышала от силы половина ангара: — И вот что скажу, только не серчайте. Таисию Константиновну мы любим и уважаем, командир она от Бога. А только Дорохов присягал не линкору, а вам. Спасибо, что не оставили при чужом хозяйстве.

— Оставишь вас, — сказал я. — Вы бы через неделю шаттл угнали и догнали меня своим ходом.

— Через неделю? — Дорохов задумался с видом человека, производящего честный расчёт. — Обижаете, Александр Иванович. К среде.

Правофланговой стояла старший сержант Полина Яценко — веснушки в боевом порядке, новенькие лычки сияют так, что ими можно подавать сигналы соседним кораблям. Когда-то я снял её, перепуганную девчонку, с османского линкора «Абдул Кадир» — в самом начале войны с АСР, когда мы ещё считали ту кампанию большой. Теперь передо мной стоял один из лучших командиров штурмовых групп, каких мне доводилось видеть, и я поймал себя на том, что горжусь ею совершенно по-отцовски.

— Старший сержант Яценко. Поздравляю. Растёте быстрее, чем я успеваю подписывать представления.

— Стараюсь, господин контр-адмирал, — веснушки дрогнули, выдав улыбку, которой не положено быть в строю. — Не для того вы меня с «Абдул Кадира» вытаскивали, чтобы я в ефрейторах засиделась.

— Засидишься тут, — вполголоса сказал кто-то из строя, и улыбка мгновенно сменилась лицом командира штурмовой группы. Строй затих сам, без команды. Порядок в подразделении Яценко наводился быстрее, чем успевал нарушиться.

Дальше строй предъявил мне парочку, при виде которой любой трибунал предпочёл бы взять самоотвод. Иван Небаба — здоровяк, чьё рукопожатие страховые компании внесли бы в список стихийных бедствий, — и Бритва: худой, жилистый, с биографией, первую половину которой принято называть «до известных событий».

— Господин контр-адмирал! — пророкотал Небаба. — Разрешите поднести коробочку?

— Не разрешаю.

— Правильно, — одобрил Бритва. — Мне вот тоже никто коробок не доверяет. А ведь я по специальности как раз по чужим коробкам.

— По бывшей специальности, — уточнил я.

— По бывшей, — легко согласился Бритва. — Теперь всё то же самое, но с уважением и под присягой. Документы на груз, кстати, спрашивать не буду. Между своими это лишнее.

— А что в коробке, Александр Иванович? — Небаба сдвинул брови с усилием, слышным на соседней палубе. — Если не военная тайна.

— Военная, — сказал я. — Две книги и компас.

— Компас? — Небаба задумался основательно, как делал всё. — Это которым север ищут? Так в космосе же…

— В космосе, Ваня, север там, куда начальство прикажет, — ответила за меня Полина. — Учи матчасть.

— Работает, — заверил я Небабу. — Вопрос только, куда показывает.

— Отставить философию, — вмешался Дорохов тоном, каким гасят пожары. — По машинам!

Три десятка ветеранов втянулись в шаттлы быстро и без суеты — так, как делают всё люди с плохими воспоминаниями о медлительности. Я поднялся по аппарели последним, устроил коробку на коленях, двигатели заработали, отрезав гул ангара. Дорохов вошёл следом, окинул салон взглядом пастуха, пересчитывающего стадо, и уселся напротив, всем своим видом сообщая, что вопросов у него нет, а если появятся — он их задаст лет через пять.

Шаттл качнуло, палуба отпустила нас, и «Афина» осталась позади — вся, целиком, вместе с мостиком и всем, что на нём было сказано. Я не стал смотреть, как линкор уменьшается в иллюминаторе: эта сцена красива в исполнении ровно один раз, и свой раз я уже истратил на «Одинокий».