Крейсер «2525» носил вместо имени номер, словно имя у него конфисковали за долги.

Двадцать минут перелёта я посвятил прикладной арифметике. Считалось легко. У Хромцовой — дивизия: поредевшая, сводная, собранная из уцелевших вымпелов, но дивизия, со штабом и знаменем. У Зиминой — 17-я «линейная» дивизия. У Пегова и Гревса, с которыми я пересекался реже, чем следовало бы, тоже по дивизии. У контр-адмирала Василькова, главного военного советника его императорского величества, — коробка с личными вещами и взвод космопехоты. Итого по флоту выходило четыре соединения и один советник при коробке.

Я не обижался. Я старательно не обижался: это отдельная воинская дисциплина, и я отрабатывал её ежедневно, как зарядку.

Тем более имелись виды на будущее. Мне предстояло привести к Суражу-4 форты гуляй-города, а форты — это экипажи, снабжение и вечная головная боль. Кто-то ведь должен будет всем этим командовать на постоянной основе. Форты не дивизия, они летают со скоростью пешехода и манёвренны, как кафедральный собор, но если прищуриться — вполне себе соединение. Почему бы и нет.

— Вы сейчас формируете штат несуществующей дивизии, Александр Иванович, — не открывая глаз, сообщил Дорохов из соседнего кресла. — У вас лицо, как у курсанта над каталогом яхт.

— У курсантов нет яхт, Кузьма Кузьмич.

— У них есть каталоги.

— А вас не смущает, полковник, что мы летим туда, где нас не ждут?

— Меня смущает, когда ждут, Александр Иванович. Если ждут — значит, успели подготовиться.

Возразить было нечего, и остаток пути я честно продремал.

Стыковка вышла мягкой, а вот встреча — торжественной сверх всякой меры. В ангаре нас ждал сам командир крейсера, капитан третьего ранга Айк Пападакис, сияющий, как парадный трап.

— Александр Иванович! Какая честь! Каким ветром?

— Попутным, Айк. — Мы обнялись. — Принимай гостей.

— Гостей я, конечно, люблю! — Он глянул за мою спину, где из шаттлов горохом сыпалась космопехота, и уточнил уже тише: — Но, что-то много гостей…

— Мы не совсем гости. С этой минуты «2525» — мой флагман. Временно. Точнее — на неопределённое время, а это, как ты знаешь, самая честная из флотских формулировок.

Наблюдать за лицом Айка было познавательно. Радость с него никуда не делась — она осталась на посту, но превратилась в бюджетную версию самой себя.

— Флагман, — повторил он. — Мой крейсер — ваш флагман. Это же… прекрасно, Александр Иванович.

— Ты сказал «прекрасно» с интонацией, с которой выслушивают диагноз.

— Показалось! — твёрдо сказал Айк. — Акустика здесь скверная. Прошу на борт. У нас тут скромно, по-боевому.

Слово «скромно» мне предстояло вспоминать до конца дня.

В ангаре выстроились встречающие нас офицеры крейсера, и первым в строю стояло явление, которое я поначалу отнёс к оптическим эффектам. Лейтенант — если верить погонам. Старший помощник — если верить месту в строю. Брюнетка — если верить всему остальному, а всему остальному верилось безоговорочно: внешность лейтенанта принадлежала к тому разряду, при котором аттестационные комиссии забывают собственные вопросы.

— Мой старший помощник, — с достоинством произнёс Пападакис. — Лейтенант Завадовская.

— Господин контр-адмирал, — доложила Завадовская голосом, поставленным где угодно, только не в учебке. — Экипаж крейсера «2525» построен, замечаний нет.

За моей спиной Небаба издал звук, с каким большое судно садится на мель. Бритва высказался членораздельнее:

— Айк, а прежнего старпома ты куда дел? За борт или на повышение?

— Для вас, штурмовик, — не поворачивая головы, процедил Пападакис, — я господин капитан третьего ранга.

— Господин капитан третьего ранга, — покладисто согласился Бритва. — А помните, как вы нам с Небабой…

— Не помню! — отрезал Айк. — У меня прекрасная память, и я не помню ничего.

— Во даёт, — восхитился Небаба. — Нас с тобой, Бритва, вон, везде помнят. Даже там, где мы не были.

— Лейтенант, — Бритва повернулся к Завадовской с галантностью, приобретённой явно не там же, где биография, — разрешите вопрос…

— Нет, — сказала Завадовская, не поворачивая головы.

— Я же ещё не спросил!

— Ответ уже готов. Экономлю ваше время, штурмовик.

Небаба уважительно крякнул. Бритва — случай редчайший — не нашёлся с ответом.

— Оставить, — прекратил я спор.

— Александр Иванович, прошу за мной. Покажу корабль, введу в курс. Маршрут я уже продумал! — затараторил командир крейсера.

В последней фразе содержалось больше правды, чем Айк собирался в неё вложить.

Начали мы с мостика, и мостик был хорош: вахта неслась образцово, доклады звучали чётко, лейтенант Завадовская, шедшая на полшага позади, называла цифры по ходовой и вооружению без единой запинки — старпомом она оказалась настоящим, что бы там ни изображала её внешность. Но параллельно основному представлению на мостике шла вторая пьеса, беззвучная. Офицеры по одному подходили к командиру, шептали, получали шёпот в ответ и испарялись с лицами спасателей. Слов я не разбирал, да и не старался, но один обрывок долетел сам: «…в блок „Д“ пока никого не…» — после чего шептавший поймал взгляд Пападакиса и увял на середине служебного слова. Судя по интенсивности движения, спасали что-то крупное.

Я сделал вид, что целиком поглощён тактической картой. Искусство несвоевременной слепоты я осваивал всю службу и к нынешнему званию владел им в совершенстве.

— Кубрики, — вполголоса инструктировал Айк очередного офицера. — Найдите свободные кубрики. Три десятка человек, это же немного, да?

— Свободные есть только в… — офицер повёл глазами куда-то в корму.

— Другие! — быстро сказал Айк. — Найдите другие.

И они переглянулись — коротко, как переглядываются люди, у которых общий секрет и, возможно, общая статья.

Я не вмешивался. Во-первых, размещение личного состава — святое право командира корабля, и отнимать у Пападакиса последние права в первый же час было бы жестоко. Во-вторых, картинка складывалась без моей помощи: боевой крейсер, на котором внезапно нет места для одного взвода; маршрут, продуманный заранее; шёпот про блок «Д». Я знал Айка Пападакиса не первый месяц и догадывался, во что он способен превратить вверенный корабль, если его долго не проверять. В резиденцию. В личную, уютную, обжитую резиденцию с бортовым номером вместо вывески. Что именно размещалось в резиденции, я пока не знал — и, честно говоря, предвкушал узнать.

Экскурсия между тем текла по руслу, продуманному, как алиби. Каюты верхней палубы: мне торжественно отвели каюту старшего помощника — «лейтенант Завадовская любезно согласилась переехать», — причём собственную командирскую Айк не предложил даже из вежливости, а её дверь мы миновали со скоростью, у которой было своё отдельное мнение о содержимом каюты. Дальше была столовая. Дальше офицерская кают-компания, где нас ждал чай такой изысканности, что я невольно поискал глазами фарфоровый сервиз с вензелями.

— Трофейный, — пояснил Айк, проследив мой взгляд, и тут же поправился: — В смысле — списанный. По акту.

— По акту, — повторил я, хмыкнув.

— С печатью! — уточнил Айк с той твёрдостью, с какой говорят о документах, которые ещё только предстоит составить.

Дальше медицинский блок. Дальше реакторный кормовой отсек, где вахта при виде командира вытянулась с энтузиазмом, наводившим на мысль о недавнем инструктаже. Столовая, кают-компания, медблок, реактор — стандартная схема; по ней водят инспекции с тех пор, как существуют инспекции и то, что от них прячут.

Морпехов тем временем разместили. Глагол «разместили» работал тут на пределе возможностей: три десятка штурмовиков вселили в помещение, которое по судовой роли числилось подсобным, а выглядело подсобным ещё больше. Ветераны отнеслись к этому как к учебной задаче: через десять минут внутри уже висело оружие и шла первая партия в карты.

Рация на моём запястье ожила как раз на подходе к реакторному отсеку.

— Александр Иванович, — голос полковника Дорохова звучал так ровно, что хотелось на всякий случай объявить тревогу. — Докладываю. Личный состав размещён в чулане. Койки в четыре яруса, пахнет ветошью и несправедливостью. Личный состав доволен, личный состав ржёт. Я — нет. Пападакис меня слышит?

— Слышит, — подтвердил я, глядя на Пападакиса.

— Пападакис. Я тебя прибью. Понял? Без злости, по-товарищески.

Айк выхватил у меня руку с браслетом с проворством, которого я в нём не подозревал.

— Субординация, полковник! — закричал он. — Вы на корабле кто⁈ Командир штурмового отряда, пассажир с оружием! А я — командир корабля! Здесь моё слово последнее, и…

— Уже нет, — сказал я.

Айк обернулся. Пауза вышла содержательной.

— То есть… как?

— Флагман, Айк. С этого утра командир здесь я. — Я забрал руку обратно. — Кузьма Кузьмич, потерпите час, размещение пересмотрим. — И, отпустив кнопку, посмотрел на схему палуб на переборке: — А мы с капитаном третьего ранга скорректируем маршрут. Идём в блок «Д».

Рация щёлкнула и голосом Дорохова сообщила:

— Вот теперь слышу родную субординацию.

Мне доводилось видеть, как люди бледнеют, краснеют и покрываются пятнами. Айк освоил все три техники одновременно.

— Блок «Д»⁈ — Он издал короткий смешок, не убедивший даже его самого. — Да там смотреть нечего! Технические помещения! Пыль, паутина, крысы… то есть нет! Крыс нет! Крыс — категорически нет, это я вам как командир… как бывший… как капитан третьего ранга заявляю! Александр Иванович, давайте лучше носовые батареи! Гордость корабля! Потом обед — кок сегодня превзошёл сам себя, каре ягнёнка…

— Откуда на боевом крейсере каре ягнёнка, капитан?

— … превзошёл гипотетически! Каша! Я хотел сказать — каша!

— Айк.

— Да, Александр Иванович?

— Что в блоке «Д»?

— Клянусь чем угодно… — он прижал ладонь туда, где по уставу полагалось находиться сердцу. — Исключительно вспомогательное оборудование!

— Вспомогательное — чему?

На этот вопрос у капитана третьего ранга ответа не нашлось — но ненадолго.

Я уже шагал по коридору в сторону, экскурсией не предусмотренную. За спиной частил и семенил, заходя то слева, то справа, капитан третьего ранга Пападакис, и в его скороговорке носовые батареи мешались с кашей, крысами и внезапной аварией освещения именно в блоке «Д».

Настоящая экскурсия только начиналась…