Планировалось всё совсем не так.

Таисия Константиновна оторвала взгляд от карты и обнаружила, что мостик успел сделаться образцово занятым: операторы вросли в консоли, кавторанг Жила изучал ведомость готовности с сосредоточенностью человека, читающего собственное завещание, и никто решительно никто не смотрел в сторону командира. Экипаж «Афины» владел искусством, не описанным ни в одном корабельном расписании: оставлять командира наедине с собой, не покидая при этом боевых постов.

Наедине с собой ей сейчас было хуже всего.

Задумывалось ведь всё это как шутка. Маленькая, почти домашняя: забрать у Александра Ивановича линкор внезапно и по-хозяйски, полюбоваться его возмущением, позволить ему день-другой походить уязвлённым, а потом вернуться с выполненным заданием и великодушно… что? Вот этого она вчера не додумала. Вчера казалось, что додумывать необязательно: Васильков ведь взрослый человек, боевой адмирал, и уж как-нибудь отличит воспитательный манёвр от объявления войны. К тому же у шутки имелось безукоризненное служебное прикрытие: линкор действительно требовался ей для дела, задание действительно существовало, и гриф на нём действительно стоял такой, что объяснять что-либо Александру Ивановичу она не имела права. Всё было правдой — и именно поэтому выглядело издевательством.

Васильков отличать отказался. Александр полез в бутылку с основательностью, с какой делал вообще всё, обиделся всерьёз, целиком и, что хуже прочего, честно. Его «сюда я больше не вернусь» прозвучало не репликой в ссоре, а строкой приказа — подписанного, заверенного и уже подшитого в дело.

В этом и заключалась беда. Принципиальность Василькова была величиной постоянной, вроде гравитации: на неё можно было опереться, об неё можно было разбиться, но договориться с ней до сих пор не удавалось никому. Таисия перебрала в уме три способа уговорить его вернуться на «Афину» и на третьем остановилась: с тем же успехом можно просить закон всемирного тяготения об исключении по старой дружбе.

«Вот так проучила», — подытожила княжна, тяжело вздыхая. Итог получился образцовым: за одно утро она вернула себе линкор и потеряла человека, во главе с которым этот линкор что-то значил. При дворе такую сделку сочли бы удачной — приобретение осязаемое, а потерю к отчёту не приложишь.

Самое досадное, что искать виноватых не требовалось. Виноватая стояла посреди мостика «Афины», командовала линкором и ещё с утра была уверена, что план безупречен. Кресло командующего — то, в которое Васильков за всё утро так и не сел, осталось у неё за спиной, и спиной же она чувствовала его пустоту — как чувствуют сквозняк из неплотно закрытой двери.

Вчера вечером брат закончил говорить с горожанами, и площадь под дворцом расходилась медленно, оглядываясь, так расходятся люди, которые унесли с собой обещание и боятся его расплескать. Обещание было коротким — защищать. Короткие обещания самые дорогие: в них некуда вписать оговорки. Таисия нашла Ивана в кабинете — он стоял над сводкой остатков с видом человека, продолжающего только что произнесённую речь, только теперь перед слушателем, который не умеет аплодировать.

— Начнём с топлива, — сказал он вместо приветствия.

Разговор, который последовал, почти дословно повторится наутро — уже для Василькова. Но Таисия слушала его первой, без подготовки, и потому запомнила не столько решения, сколько интонацию: брат… император не советовался. Он зачитывал.

Остатки интария Иван Константинович распорядился разделить между всеми боевыми кораблями и большими десантными — включая повреждённые, стоящие в ремонте. Каждому вымпелу — запас хода на случай, если противник явится в систему без приглашения; корабль без хода в картине мира её брата числился мишенью, которая к тому же обходится казне в копейку. Всё, что оставалось после делёжки, уходило на заправку части фортов.

Таисия проделала в уме несложное вычитание и получила в остатке ноль. Соответственно ровно столько интария оставалось на прыжок к «Новой Москве». План, который они с Хромцовой и Зиминой выносили и выверили до последнего манёвра, никто не отвергал — с ним поступили хуже: его обесточили. Брат не сказал «нет». Брат распорядился так, что говорить «нет» стало нечему.

Всю свою жизнь Таисия Константиновна спорила — со старшими сводными братьями, с наставниками, с флотскими начальниками, даже с отцом. Она выросла в убеждении, что правота, которую не отстаивают вслух, не считается. Вчера она впервые промолчала.

Промолчала не из страха — из ясности. Она помнила, что стало с мародёрами Длинного, когда слово её младшего брата впервые перестало быть фигурой речи. Иван держал обещания в новой для их семьи манере: до конца и без сомнений. Начинать с таким человеком спор о штурме столичной системы значило выяснять, где у этой манеры границы. Выяснять не хотелось.

Иван никак не отметил её молчание — ни словом, ни взглядом. Но Таисия выросла рядом с ним и знала, где у брата хранится довольство. Молчанием сестры император остался доволен куда больше, чем когда-либо бывал доволен её доводами. Вслух не прозвучало ничего, и это тоже было решением: тем вечером они не подняли ни тему «Новой Москвы», ни тему мародёров. Два человека сосредоточенно обсуждали топливо, старательно обходя оба вопроса, ради которых, в сущности, и встретились.

А вопрос «где взять интарий» — единственный, оставшийся на столе, имел поблизости два ответа.

Первым были хранилища в системе «Вятка». О них сказали всё, что положено говорить об очевидном: что оно существует и что про него не забыли.

Вторым были чужие запасы — топливо адмирала Поля Дессе.

О Дессе при дворе говорили как о противнике, а во флотских кают-компаниях — как о школе: на его манёврах выросло целое поколение офицеров, включая тех, кому теперь предстояло красть у него топливо. Старый флотоводец умел читать будущее по накладным. Едва появились подпространственные прыжки при помощи судов-генераторов — технология со всеми положенными чудесами и одним-единственным изъяном в виде чудовищного расхода интария, — адмирал Дессе сделал из изъяна вывод и начал копить топливо. Копил он его уже примерно два месяца, методично и без огласки: по данным разведки танкеры свозили интарий в систему «Ингерманландия», одной из соседних с «Ладогой», за которую не так давно дрались и Дессе, и Граус, и прочие претенденты на осиротевший престол.

По данным той же разведки, топлива у «северян» скопилось столько, что цифры хотелось перепроверить. Главное же — держали его прямо в танкерах, рассредоточенных по всей системе, под охранением настолько символическим, словно Дессе полагал собственное имя достаточным конвоем: несколько патрульных вымпелов на весь район якорных стоянок, диспетчерские переклички по расписанию, маршруты подвоза, не менявшиеся неделями. Таисия трижды перечитала сводку, подозревая ловушку, и трижды её не нашла. Увести из-под носа старого адмирала десяток танкеров не составляло никакого труда.

Так, во всяком случае, считала Таисия Константиновна. История космофлота наполовину состоит из операций, которые не составляли никакого труда.

Решение созрело в ней раньше, чем она успела его обдумать, — так рождались все лучшие и все худшие решения в её жизни, а различать их заранее она пока не научилась. Задание было словно скроено по её мерке: никакого генерального сражения, только скрытность, скорость, дерзость — и приз, который измеряется танкерами.

— Отправь меня, — сказала она.

Иван поднял глаза от сводки. Удивление у него давно не отражалось на лице — оно выражалось паузами, и эта пауза вышла длинной.

— Тебя.

— Меня.

Иван отложил сводку — жест, означавший у него высшую степень вовлечённости в разговор.

— Я собирался поручить это Агриппине Ивановне.

— Агриппина Ивановна нужна тебе здесь.

— Агриппина Ивановна нужна мне занятой. Когда она узнает, что похода на «Новую Москву» не будет, мне понадобятся либо очень занятые командующие, либо очень толстые стены. Занятые обходятся казне дешевле.

Таисия отдала должное братской предусмотрительности, но отступать не собиралась.

— Она пойдёт туда, как на штурм. А в «Ингерманландию» нужно идти, как за покупками: тихо войти, взять своё… то есть чужое… и так же тихо выйти. Я сделаю это аккуратнее.

— Аккуратность, — заметил брат, — не первое слово, которое приходит на ум при чтении твоих рапортов.

— Рапорты о моих операциях пишут те, кого в них не взяли.

— На чём пойдёшь? У тебя нет корабля.

— Уже есть. Осталось уведомить одного адмирала.

Брат посмотрел на неё со значением, которое она предпочла тогда не расшифровывать.

— Я предупрежу его сам. Так будет мягче.

Как выяснилось наутро, мягче не стало.

— В «Ладоге» небезопасно, — сказал Иван, и это был не довод. Это было предупреждение.

— Безопасных систем в Российской Империи не осталось. Есть те, где об этом уже знают, и те, где пока догадываются.

Иван смотрел на неё долго — дольше, чем требовал разговор. Потом что-то произошло: не в кабинете и не в беседе, а где-то за его взглядом, на секунду ушедшим далеко за переборки дворца. Взгляд вернулся. Брат кивнул.

— Хорошо. Полетишь — ты.

О чём он подумал в ту секунду, Таисия так и не узнала. Спрашивать было бессмысленно, гадать — бесполезно, и она забрала согласие, как забирают трофей: быстро и не разглядывая. Уже выходя из кабинета, она оглянулась: брат снова стоял над сводкой остатков, и ей на мгновение показалось, что обещание, данное с балкона, лежит там же, между строк, отдельной статьёй расхода.

Вот и вся история о безупречном плане. Задание получено, линкор возвращён, согласие лежало в кармане — а человек, ради воспитания которого сочинялась самая изящная часть комбинации, летел сейчас в шаттле прочь и возвращаться не собирался. Шутка удалась по всем пунктам, кроме смешного.

Мостик жил своей предпоходной жизнью и терпеливо ждал, когда командир вернётся из тех мест, куда командиры уходят, глядя в карту. Сколько она так простояла, никто ей потом не сказал: экипаж «Афины» умел не только не смотреть, но и не засекать время. Таисия выпрямилась и запретила себе смотреть в сторону двери. О Василькове она подумает после — в свободное от войны время, которого в её обозримом расписании не значилось. Сейчас у неё были корабль, экипаж, задание с грифом «секретно» и старпом, изучавший ведомость готовности уже так долго, что рисковал выучить её наизусть.

— Аристарх Петрович, — позвала она, и Жила обернулся с облегчением человека, которого вернули к понятным обязанностям.

— Доложите о готовности корабля к переходу.