Командирский вельбот мне так и не понадобился. Пока ангарная палуба готовила его к вылету, инженеры доложили очевидное: два крейсера, намертво стянутые тросами, стоят борт к борту ближе, чем корабли на парадном смотре, и штатный переходной рукав дотягивается до шлюза «Йорктауна» с запасом. Лучший пилот корабля, которого Айк успел поднять по тревоге, проводил меня взглядом человека, у которого отняли строчку в личном деле.

Айк довёл меня до горловины перехода. Говорить он ничего не стал: всё необходимое он уже сказал на мостике, а всё невозможное запретил себе сам.

Рукав представлял собой полсотни метров гофрированной кишки, протянутой между бортами сквозь открытый космос. Внутри пахло разогретым герметиком и отчего-то яблоками; техники клянутся, что яблоками пахнет уплотнитель, но любой, кто ходил по свежесмонтированному переходу, знает: так пахнет чужой корабль. Мои шаги отдавались в кишке гулко, как в пустом спортзале. Пятьдесят два шага. Я считал: бессмысленное дело, зато оно надёжно занимает ту часть головы, которая иначе начала бы прикидывать толщину стенки. Идти в гости к противнику полезно для самодисциплины: каждый шаг успеваешь обдумать дважды.

За шлюзом ждал почётный караул, который никто не рискнул бы назвать почётным: два десятка морпехов противника в тяжёлой броне, выстроенных подковой. Стволы смотрели в палубу, глаза — на меня, и по глазам читалась одна и та же мысль, с трудом удерживаемая уставом: «Он и в самом деле пришёл один». Кто-то в заднем ряду вытянул шею. Сержант у трапа забыл закрыть рот и вспомнил о нём только после того, как я вежливо ему кивнул.

Ангар был огромен, гулок и заставлен техникой так, как бывает заставлен гараж у человека, который ничего не выбрасывает. У дальней стены рядами стояли десантные шаттлы; над головой, под самыми фермами, ползла кран-балка; пахло металлом, смазкой и большим количеством вооружённых людей. Вентиляция гудела так, что хотелось говорить громче, — удобное свойство для места, где предстоит разговор не для всех.

Абадайя ждал в центре этого великолепия, и я едва его узнал. Вчерашний человек, кричавший с экрана, исчез; передо мной высилось воплощение официальной строгости в парадном мундире, с лицом, на котором было написано: «Принимаю капитуляции цивилизаций ежедневно, до обеда».

— Контр-адмирал Васильков, — уронил он с высоты своего роста и положения. — Американская Сенатская Республика приветствует вас на борту тяжёлого крейсера «Йорктаун». Ведите себя разумно, и ваш визит завершится так же благополучно, как начался.

Говорил он громко и чуть в сторону — туда, где на переборке висел глазок бортовой камеры. Я оценил: человек, у которого за плечами одно следствие, готовит материалы для следующего заранее.

— Командор Смит, — я козырнул со всей серьёзностью, на какую был способен. — Благодарю за гостеприимство. Особенно за то, что ваши люди целятся в палубу, а не в гостя.

— Они у меня такие, — сообщил Абадайя строго.

По строю морпехов прошло короткое движение — то ли кашель, то ли смех, задушенный в зародыше. Абадайя обвёл строй взглядом, и движение умерло.

— Командор, — сказал я, — у меня для вас сведения, не предназначенные для чужих ушей. Здесь найдётся место потише?

Абадайя величественно повернулся и повёл меня через ангар — мимо строя, мимо ремонтных лесов, за корму крайнего десантного шаттла, туда, где кончались люди и начиналась честная темнота технической зоны. Он шёл впереди походкой человека, несущего на плечах всю тяжесть межзвёздной дипломатии. Выдержки ему хватило ровно до кормы шаттла.

За кормой он развернулся, сгрёб меня в охапку и оторвал от палубы.

Объятие старого друга отличается от борцовского захвата в основном намерениями. Абадайя был огромен, искренен и рад; в сумме эти три качества дали давление, при котором мои рёбра издали звук, какого я от них раньше не слышал. Где-то над ухом рокотало: «Сашья! Живой! Худой! Почему худой⁈» Я похлопал его по спине — отчасти от избытка чувств, отчасти подавая сигнал, что воздух у меня закончился. Абадайя счёл это репликой и стиснул крепче.

— Задушишь, — просипел я, — и вся моя дипломатия умрёт вместе со мной.

Он поставил меня на палубу, отступил на шаг и оглядел с ног до головы, сияя.

— Нет, ты видел этих идиотов? — он мотнул головой в сторону строя. — Стоят, целятся в пол. Я им сказал: придёт один русский, страшнее целой эскадры, не вздумайте его злить… — Тут сияние погасло, и он ткнул меня пальцем в грудь. — Кстати, о злить. Нос. Моего. Крейсера. Ты хоть представляешь, сколько бумаг я подпишу из-за твоего фокуса? Ремонтные ведомости, рапорт в штаб, объяснение, откуда на моём борту дырки от магнитных тросов противника! Зачем, ты вообще сюда припёрся?

— Мне нужны буксиры, — сказал я.

Абадайя моргнул. Потом моргнул ещё раз, недоверчиво, как человек, которому предложили купить билет на планету, отсутствующую в каталогах.

— Буксиры, — повторил он. — Ты протаранил флагман Сенатской Республики… ради буксиров.

— И транспорты с мощными силовыми установками. Всё, что стоит на орбите Лиды-5 и способно тянуть тяжёлые объекты. Но об этом позже. Сначала расскажи, как ты жил эти месяцы. Когда мы расставались, тобой интересовалось следствие. Помощь мятежному адмиралу Дрейку, помощь одному наглому русскому — я боялся, что тебе это дорого обойдётся.

Абадайя махнул рукой так, что в технической зоне колыхнулся воздух.

— Ай, открою тебе страшную военную тайну. Я — человек маленький.

— Ты?

— Я. На габариты не смотри, габариты — оболочка. Внутри сидит маленький осторожный человек, который мечтает дожить до пенсии и умереть в кровати, а не в вакууме. — Он с удовольствием привалился спиной к корме шаттла. — Пока следователи выводили мою фамилию, наверху началась такая грызня, что про меня забыли на второй странице дела. Дрейк, Джонс-старший, их штабы, прилетели сенаторы; потом «янки» вспомнили, что «дикси» им не братья, а «дикси» вспомнили, что десять лет назад уже воевали с «янки» в гражданскую войну дистриктов — и что им понравилось. На фоне этого зоопарка мои грехи выглядели такими скромными, что их постеснялись включать в обвинение. Меня наказали иначе. — Он обвёл рукой ангар, а заодно и всю систему за бортом. — Видишь эту дыру? Её теперь охраняю я. Уже как два месяца, Сашья. Два месяца я сторожу свалку трофеев — гражданские лоханки, которые наши отобрали у ваших в начале войны и до сих пор не решили, кому продать. Иногда я облетаю это кладбище на катере и вслух читаю названия на бортах. Половина — на кириллице. Очень успокаивает, рекомендую. А чтобы служба не казалась мёдом, мне оставили «Йорктаун» — один из последних тяжёлых крейсеров флота без бронированного форштевня и без перетока энергополей. Остальные модернизировали. Мой — забыли. Чувствуешь систему? Про меня забывают даже кораблестроители.

— И от кого ты охраняешь свалку?

— От вас! — Абадайя посмотрел на меня с упрёком. — От «раски», которые в любой момент могут явиться и захотеть назад собственную провинцию. Сенат считает это вероятной угрозой. Сенат, как всегда, издевается.

— Передай Сенату, что угроза откладывается. Нам сейчас не до вторжений — у нас гражданская война, если новости до вашей дыры доходят.

— Доходят! — оживился Абадайя. — Новости я смотрю, здесь больше нечего делать. У вас там такое, что наши комментаторы путаются в претендентах. Говорят, даже Илайя Джонс-младший, бывший наш адмирал, воюет теперь, только за кого — не знаю. Бывший враг служит Империи — интересно у вас, русских, устроена лояльность.

— Интереснее, чем хотелось бы, — согласился я. — Но вернёмся к буксирам.

— Вернёмся, — Абадайя вздохнул с видом человека, у которого отняли любимую игрушку. — Смотри, чего ты просишь. Ты просишь командора Сенатской Республики отдать противнику суда со стратегической стоянки. Знаешь, что со мной за это сделают? Меня расстреляют, контр-адмирал. Дважды. Второй раз — за то, что плохо стоял во время первого.

— А если посмотреть на это несколько иначе? — Я начал игру. — Считай это подарком Коннору Дэвису и вашему высшему командованию. Форты запирают переход «Лида — Сураж». Я забираю буксиры, для того, чтобы утащить эти самые форты — и дорога во внутренние системы Российской Империи открыта. Ты не сдаёшь стоянку противнику — ты распахиваешь своему флоту ворота на «Новую Москву». За такое не расстреливают. За такое вешают медали.

— И памятники ставят, — согласился Абадайя. — Посмертно. — Он смерил меня долгим взглядом, в котором уважение боролось с жалостью. — Красиво говоришь, мой друг. Полгода назад я бы поверил. Эти ржавые ворота уже никого не останавливают. «Константинов Вал»? Суда-генераторы, прыжок без стационарных врат. Твои форты можно обойти, не заплатив ни одного корабля. Если наши до сих пор не идут на «Новую Москву», то форты здесь ни при чём. Официальная версия — перегруппировка сил: после того, как вы потрепали Коннора Дэвиса в первую фазу, флоты зализывают раны и копят силы. А теперь то, чего я тебе не говорил. — Он наклонился ближе, и голос его упал до заговорщицкого рокота. — Флоты вторжения стянуты к национальным дистриктам. Сенат боится не вас. Сенат боится восстания «дикси». Старик Дрейк поднимает их, дистрикт за дистриктом, и наши уважаемые сенаторы держат корабли поближе к собственным шкурам.

— Погоди. Так адмирал Дрейк жив?

— Жив⁈ — Абадайя развёл руками, как фокусник, доставший из шляпы неожиданно крупного кролика. — Старик не только жив. Он теперь символ. Знамя. Возрождение «федератов», которые проиграли гражданскую войну и десять лет делали вид, что смирились. У него оставалась горстка кораблей, а теперь под его знамя стекаются все, кому Сенат должен денег, свободы или уважения. Так что не у вас одних передел. У нас тоже намечается — большой, красивый, с фейерверками.

Я помолчал, переваривая информацию. С Итаном Дрейком мы расставались скверно — так расстаются ситуационные союзники, у которых кончилась ситуация. И всё же новость грела душу. Старый адмирал, оставшийся с горсткой кораблей против всей машины Сената, не только выжил — он стал тем, вокруг кого собираются недовольные. А главное — каждый корабль, стянутый к национальным дистриктам, это корабль, который не пойдёт к нашим границам. Чужая гражданская война — единственный сорт войны, о котором приятно слышать.

— Рад за старика, — сказал я честно. — Мы плохо попрощались, но за такое воскрешение не жалко забыть обиды.

— Все рады, — проворчал Абадайя. — Кроме Сената, разумеется. И учти: если меня спросят, откуда я это знаю, отвечу — от мамы. Мама Аделаида Смит узнаёт новости раньше сенатской разведки.

Он оттолкнулся от кормы шаттла, выпрямился и опустил мне на плечо ладонь размером с абордажный люк. Лицо его сделалось непривычно серьёзным.

— А теперь слушай меня, Александр Иванович, — сказал он, впервые за весь разговор выговорив моё имя целиком и почти без акцента. — Ты мне друг, и я тебе обязан. Но здесь я тебе не помощник. Извини, но у тебя нет карт на руках. Совсем нет. Буксиры отдать не могу — это трибунал; удержать тебя силой не могу — это уже совесть. Всё, что в моих силах, — придержать эсминцы, которые мечтают разорвать борта твоего безымянного красавца, и дать тебе время отцепиться от «Йорктауна» и уйти из системы так же нахально, как ты в неё вошёл. Это щедрое предложение, Сашья. Бери его и лети.

Ладонь на моём плече весила ровно столько, сколько всё его предложение разом: в ней были дружба, трибунал и два месяца сторожевой тоски.

В хорошем торге проигрывает тот, кто первым поверил, что торг окончен.

— Не спеши, друг Абадайя, — сказал я, улыбаясь. — Ты ещё не слышал моих главных аргументов.