Центральный экран ожил раньше, чем Завадовская успела доложить о соединении: картинка собралась из помех в чужую рубку — залитую аварийным жёлтым светом, с людьми, пригнувшимися к пультам так, словно сверху капало, и на наш мостик обрушился голос. Автоматический переводчик, как педант и умница, честно передавал не только слова, но и децибелы.

— … всех до единого, вы меня слышите⁈ Раски! Я разнесу вашу лоханку на молекулы! Я развешу вас по шлюзам! Я сделаю из вашего корыта мемориал вашей же глупости! У вас шестьдесят секунд, чтобы расстыковаться и сдаться, потом я начну злиться по-настоящему! Мама Аделаида Смит учила меня прощать врагов, но про сегодняшний день у неё оговорки не было!

Тучный чернокожий командор в кресле чужой рубки кричал, не глядя в камеру, — куда-то вбок и вверх, где у него помещалось всё мировое зло разом. Мундир сидел на нём с отчаянием гарнизона осаждённой крепости, лоб блестел, руки летали над подлокотниками, не находя, за что ухватиться. У страха громкость всегда выкручена до упора; спокойный человек угрожает вполголоса.

Лейтенант Завадовская держала канал так, как держат на поводке крупную невоспитанную собаку: на её пульте светились уровни, фильтры и запись переговоров, и одним движением она убавила крик командора на четверть — без потери содержания.

— Перевод двусторонний, — предупредила она. — Он вас тоже услышит. Дословно. Машина передаёт даже интонации, так что рекомендую выбирать и их.

— Очень на это рассчитываю, — сказал я, глядя в камеру, и улыбнулся: — Ну, здравствуй, Абадайя.

Здесь мне придётся ненадолго остановить эту сцену, потому что в ней не понимал происходящего никто — ни на их мостике, ни на нашем, а читатель имеет право понимать раньше экипажа.

Тучного командора, как вы уже поняли, по-прежнему звали Абадайя Смит. Примерно полгода назад, в самом начале кампании Американской Сенатской Республики против Российской Империи, судьба сталкивала нас с ним несколько раз — и всегда посреди больших неприятностей. Я тогда командовал «Одиноким», и Абадайя пришёлся мне по нраву с первой же встречи: крикливый, как Айк, только вчетверо шире и вдвое выше; шутивший непрерывно, даже когда вокруг горело; и в каждой второй его шутке жила мама Аделаида Смит — женщина, судя по цитатам, суровая, мудрая и на всё имевшая мнение. Однажды я вытащил его из такой передряги, из которых не вытаскивают, — и он это помнил. Благодарить он умел так же оглушительно, как и угрожать, — разница была только в содержании. А он, сам того не желая, несколько раз выручил меня — и этого не заметил до сих пор.

Откуда я узнал, что он здесь? Никакой мистики — только факты. Ещё на той стороне перехода, у фортов, контр-адмирал Беспалов передал мне отчёты разведки. В них значилось: основные флоты американцев из «Лиды» ушли, в системе осталось охранение — одна эскадра, и головным её крейсером числился «Йорктаун». А «Йорктаун» — флагман Абадайи Смита. Остался ли он там, точно я знать не мог: флагманы меняют командиров чаще, чем командиры — привычки. Но очень надеялся.

Окончательно я убедился уже здесь, в «Лиде», слушая бесконечные вызовы, которыми американцы пытались достучаться до наглого русского крейсера, нарушившего их сонное охранение. Голос. Этот голос невозможно спутать ни с одним другим голосом в обитаемой части галактики. И манера: за всеми угрозами в этих вызовах слышалось отчётливое нежелание драться — совсем не то, что при наших первых встречах. Не то чтобы Абадайя был трусоват. Трусость и осторожность — разные профессии; Абадайя работал по второй. К тому же он видел несовершенство собственного корабля: у «Йорктауна» не было таранного носа, а у нас — был, и эта арифметика читалась с его стороны без калькулятора.

Ради него я и решился на весь этот рейд. Мне нужны буксиры со стоянки у Лиды-5, и дотянуться до них можно только через Абадайю. Уговорить? Дружба дружбой, но он офицер воюющей стороны, и просьба старого приятеля весит меньше присяги. Купить? Тоже не вариант: обидится, и правильно сделает. Запугать словами? Словесные угрозы он сам производит в промышленных масштабах и оптом же их обесценивает. Оставалось показать серьёзность намерений делом — так, чтобы стало видно: в случае чего я пойду до конца, и дойти — смогу. Ложный таран, мёртвая сцепка, три взвода в парадных коробках перед камерами — всё это было письмом, адресованным лично командору Смиту. Самый убедительный аргумент в переговорах — тот, который уже случился. Судя по голосу и лицу адресата, письмо дошло и было прочитано с выражением.

Не скажу, что мне нравилось писать такое письмо старому приятелю. Смятый нос «Йорктауна» ещё предстояло вписать в наши с ним отношения отдельной строкой. Но выбор у меня был небогатый: либо демонстрация силы сейчас, либо честный бой со всей его эскадрой потом — и во втором случае утешать маму Аделаиду Смит было бы уже некому.

Всё это пронеслось у меня в голове за те несколько секунд, пока Абадайя Смит поворачивался к экрану — на голос, назвавший его по имени. Он повернулся. Застыл. Рот его остался открытым на середине угрозы, и переводчик тактично умолк: переводить стало нечего. По широкому лицу командора прошла целая эпоха: узнавание, недоверие к узнаванию, проверка недоверия — он даже наклонился к экрану и прищурился, словно я мог оказаться помехой связи, — и наконец он расцвёл. Так улыбаются люди, которым только что отменили конец света.

— Сашья! — взревел он с прежней громкостью, но в совершенно другой тональности. — Сашья Васильков! Святая Мадонна, ты это видишь⁈ Из всех крейсеров всех флотов этой проклятой войны мне на нос сваливается именно он!

— Рад тебя видеть, Абадайя. Отлично выглядишь.

— Врёшь! Я выгляжу как человек, которому только что помяли крейсер! Но всё равно взаимно, дружище, взаимно!.. — Тут улыбка его остановилась, как останавливается механизм, в который попал посторонний предмет. — Постой. Постой-постой-постой. Ты. Меня. Протаранил. — С каждым словом он тыкал в экран толстым пальцем. — Что это за цирк, Сашья⁈ Ты хотел меня убить⁈ Ты-то видел, к кому идёшь, — «Йорктаун» на моём борту написан буквами с десантный модуль! А я⁈ Откуда мне было знать, что это ты⁈ Раньше ты ходил на «Одиноком», а этот твой крейсер я вижу впервые — его нет ни в одном справочнике!

— Если бы я хотел тебе зла, — ответил на это я, — стал бы я за секунды до удара гасить ход? Спроси своих инженеров: удар вышел на копейку. Твоему кораблю я оставил и ход, и оружие, и экипаж.

Абадайя открыл рот — и закрыл. Покосился вниз, где у капитанских кресел живут сводки повреждений. Сводка спорить не стала.

— Допустим, — проворчал он. — Допустим! Но нос ты мне всё-таки смял! Два отсека всмятку, герметизация по тревоге, у меня старший помощник вон уже поседел!

— Это было необходимо.

— Что — необходимо⁈ Смять мне нос — необходимо⁈

— И это тоже.

Наступила пауза, редкая по составу участников. Абадайя смотрел на меня с экрана и не понимал. За его спиной не понимали офицеры «Йорктауна» — двое из них обменялись взглядами, старательно делая вид, что не подслушивают. На нашем мостике не понимал Айк — он переводил взгляд с меня на экран и обратно с методичностью маятника. Не понимала Анфиса Завадовская, хотя у неё непонимание выглядело как повышенное внимание. Слово «необходимо» в моём исполнении не понимал ни один человек на двух сцепленных тросами кораблях. Это выравнивало положение сторон. Единственными людьми, у которых всё шло по плану, оставались морпехи Дорохова: они стояли в ангаре парадными коробками, исправно попадали в кадр и одним фактом своего существования делали мою будущую аргументацию заметно весомее.

— Абадайя, — продолжил я. — Для демонстрации мирных намерений я готов встретиться с тобой лично. И лично же всё объяснить. Тебе понравится.

— Лично, — повторил Абадайя, и в его глазах зажёгся знакомый мне огонёк: так он смотрел, когда собирался сострить или схитрить, а чаще — и то и другое сразу. — Хорошо же. Тогда переходи ко мне. Сюда, на «Йорктаун». — Он торжественно выпрямился в кресле, насколько позволяла комплекция. — Что, контр-адмирал? Слабо?

Приглашение, брошенное как вызов, принимают раньше, чем о нём успеют пожалеть.

— Принято, — кивнул я.

За моей спиной раздался короткий щелчок клавиши: Айк, не издав ни звука протеста, вызвал ангарную палубу и распорядился готовить командирский катер и лучшего пилота. Месяц назад он переспрашивал каждый второй приказ; теперь исполнял ещё не отданные. Хотя по лицу его читалось, что параллельно он составляет в уме рапорт о служебном несоответствии — моём. Возражать он не стал и был по-своему прав: человеку, который час назад пришвартовался к вражескому крейсеру вместо того чтобы его добить, возражать бесполезно — у него другая система координат, и в этой системе, что особенно обидно, пока всё сходится.

— Одно условие, — добавил я, и Абадайя тут же насупился:

— Ну вот. Условие.

— Твои эсминцы легли на таранный курс. — Я кивнул Завадовской, и рядом с моим изображением на его экране развернулась наша тактическая картинка: две отметки, честно разгоняющиеся к нашим бортам с двух сторон. — Прикажи им остановиться на текущих координатах и замереть. Ни манёвра, ни доворота. Пусть висят и ждут, пока мы беседуем.

Абадайя подумал. Думал он открыто, всем лицом, как иные считают убытки: губы толстяка шевелились, брови сходились и расходились, пальцы выстукивали по подлокотнику что-то маршевое. Ситуация с его стороны выглядела неважно: флагман смят и пришвартован к противнику, эсминцы в разгоне, начальство далеко, а на связи — старый приятель, который за последний час сделал с его эскадрой всё, что хотел, и не сделал ничего, что мог. Слагаемые можно было переставлять как угодно — сумма выходила одна. Наконец он повернулся куда-то вбок и произнёс несколько коротких, злых, убедительных фраз. Переводчик отработал бесстрастно: «Обоим эсминцам — стоп. Висеть, где висите. Кто дёрнется без моей команды — спишу в пехоту, на планету, к болотам».

— Отметки эсминцев гасят ход, — доложила лейтенант Завадовская. — Обе. Расхождение с расчётным курсом атаки подтверждаю.

В голосе Завадовской не было ни одобрения, ни осуждения — только доклад. Всё, что Анфиса Сергеевна думала о визите командующего на вражеский флагман в одиночку и без оружия, она отложила до момента, когда это можно будет высказать не при противнике.

— Доволен? — осведомился Абадайя тоном лавочника, отдавшего товар за полцены.

— Почти. Предупреди своих ребят: я перейду к тебе один. Без охраны и без оружия. Пусть ни у кого случайно не дрогнет палец.

— Один. Без оружия. — Абадайя покачал головой и вытер лоб рукавом. — Мама Аделаида Смит говорила: бойся не того русского, который приходит с ротой, а того, который приходит один. Всю войну надеялся, что она преувеличивает… Жду тебя, Сашья.

— Ожидай. Я скоро буду.