Кольцо выпустило нас так же буднично, как и приняло. Стационарным вратам безразлично, кого возить. Секунда вывернутой наизнанку тошноты, слепые обзорные экраны, короткое ощущение, что тебя разобрали и собрали заново, перепутав пару винтов, — и «2525» повис в системе «Лида».

— Переход завершён, — доложил штурман голосом человека, который с куда большим удовольствием доложил бы обратное.

Мостик не дышал. Айк Пападакис вцепился в подлокотники командирского кресла, будто проверял их на отрыв, и смотрел на оживающие экраны с лицом грека, которому объяснили, что на этот раз троянский конь — он сам. Ноздри у него раздувались, пальцы искали на подлокотниках несуществующие кнопки. Храбрость Айка всегда нуждалась в разбеге, и я дал ему время на разбег.

«Лида» открывалась перед нами постепенно, слоями, по мере того как сканеры снимали с пустоты покров за покровом. Звезда в центре, штатный хоровод планет, штатные навигационные маяки — и мёртвые трассы. Когда-то здесь ходили караваны: наша национальная провинция жила торговлей, перевалкой, всем тем муравьиным трудом, который не попадает в сводки, пока не прекратится. Теперь коридоры движения стояли пустыми, как комнаты выселенного дома, и в этой пустоте оккупация чувствовалась острее, чем в любом гарнизоне.

Пока сканеры работали, я мог позволить себе дать ответ на вопрос, который Айк задал мне у Вала. Тогда я ответил курсом. Курс — язык выразительный, но небогатый; кое-что приходится договаривать словами.

Полгода назад, войдя в «Лиду», американцы видели в ней прихожую. Вешалка, зеркало, коврик — и дверь в «Сураж», за которой начинался прямой коридор на «Новую Москву». В эту дверь они стучались несколько раз, большими силами и с полной серьёзностью намерений. Открывать выходил Константинов Вал. Судов-генераторов тогда ещё не существовало, флоты ползали между звёздами только через стационарные врата, а врата запирались Валом наглухо: сотни стволов главного калибра, наведённые на узкий створ, превращают любое наступление в очередь в мясорубку. Янки прикинули стоимость очереди и стучаться перестали. Наступление выродилось в стояние, стояние — в скуку, а скука разоряет военный космофлот вернее сражений.

Дальнейшее я узнал за час до прыжка от контр-адмирала Беспалова. У старика, помимо ведомостей, обнаружилась разведка: казаки, ходившие на «чайках» сквозь врата в оккупированную систему с регулярностью пригородного парома. Чем меньше корабль, тем легче ему прикинуться сбоем чужой аппаратуры; «чайки» прикидывались виртуозно.

— Откуда сведения? — спросил я коменданта, когда тот выложил суть.

— Казачки, Александр Иванович. Ходят через створ, как к тёще на блины. — Беспалов позволил себе вторую за встречу усмешку. — У противника там одиночный тяжёлый крейсер, а также несколько эсминцев и фрегатов охранения. Больше за это время ничего крупнее не наблюдаем.

— Надёжность сведений?

— Головой отвечаю. Другой ценности у меня всё равно не осталось.

Донесения складывались в ясную картину. Первым из «Лиды» ушёл 1-й ударный космофлот Коннора Дэвиса — туда, где дела у янки шли веселее; сам Дэвис, как известно, позже был тяжело ранен, и я стараюсь вспоминать об этом без неприличного удовольствия. Получается через раз. За первым ударным потянулись остальные: большую часть сил американцы увели в собственные национальные системы. Причин имелось две, обе уважительные. Первая — серьёзные потери от русского оружия. Вторая — адмирал Дрейк, мятежный и непредсказуемый, объявившийся в их собственных звёздных дистриктах. Когда-то в «Бессарабии» мы с Дрейком были временными союзниками; я разорвал тот союз, разглядев, с какой лёгкостью старый лис жертвует фигурами чужого цвета. Теперь его манёвров боялись уже соотечественники: перспектива гражданской войны в тылу отрезвляет любого завоевателя — наша собственная история тому наглядное пособие. Так «Лида» из плацдарма превратилась в чулан.

Разговор, который сделал прыжок возможным, состоялся, пока крейсер выходил на разгонную прямую к створу. Айк явился ко мне со всей решимостью человека, у которого решимости нет.

— Александр Иванович. Как командир корабля я обязан спросить. Зачем мы туда летим?

— Затем, что у Лиды-5 стоят трофеи, — сказал я. — Русские корабли, которые янки набрали за полгода вторжения. Стоят без дела: перегонять в метрополию хлопотно, бросить жалко. Американцы запасливы, Айк. Это их сильная национальная черта, и сегодня она работает на нас.

— Для буксировки… — Он сообразил на лету: считать выгоду этот человек умел быстрее любого корабельного вычислителя. — Вы хотите взять их корабли под форты.

— И их интарий. Склады у Лиды-5 должны быть полны — запасливость, смотри выше. И третье. От планеты до врат восемь часов хода. Понимаешь? Не четверо суток. Одна долгая вахта — и трофейный караван у створа. К Суражу можно привести в несколько раз больше фортов — и в несколько раз быстрее.

Пападакис молчал секунд пять. По его меркам — эпоха.

— А если нас поймают? — выговорил он наконец. — Я реалист, Александр Иванович. «2525» — не «Афина». Где линкор в таких переделках пострадает. Мой крейсер быстро превратиться в груду железа. Нас раскатают за четверть часа, и это если у их канониров в тот день выходной.

— Не поймают.

— Вы не можете этого знать!

— Могу. Ловят того, кто убегает. Мы же убегать не планируем.

Возразить капитану было нечего, согласиться — страшно. Айк застрял между этими двумя берегами и на глазах тонул: открыл рот, огляделся в поисках союзников — и совершил стратегическую ошибку: посмотрел на лейтенанта Завадовскую, которая принесла прокладку перехода и задержалась у кресла.

— Разрешите, господин капитан? — Анфиса Сергеевна подняла голову от планшета, и глаза у неё блестели совершенно не по-уставному. — По-моему, план великолепный.

Айк посмотрел на неё, как смотрят на любимого свидетеля, перешедшего на сторону обвинения. В его картине мира старпом обязан разделять страхи командира, а не восторги залётного адмирала; скорость, с которой Анфиса выбрала сторону, он, подозреваю, подшил к своему безмолвному делу отдельным эпизодом. Оставшись в меньшинстве — один против двоих, не считая корабля, который слушался его, Айк вздохнул с глубиной оперного финала.

— Есть курс на створ, — буркнул он. — Прошу занести в вахтенный журнал: командир корабля становится исполнителем чужой воли.

— Заносите, капитан, — разрешил я. — Потомки оценят вашу предусмотрительность.

Теперь чужая воля висела в оккупированной системе, и сканеры заканчивали первый обзорный круг. Встречали нас, я оказался прав и намерен хвастаться этим при каждом удобном случае, только разведывательные зонды: россыпь казённого американского железа, добросовестно вращавшего антеннами по всему периметру створа. Ни перехватчиков, ни патрульной пары, ни хотя бы грозного окрика по общему каналу. Зонды сделали своё дело без драматизма: сняли с нас сигнатуру, оцифровали и погнали доклад в сторону центральной планеты — фотонная почта у янки работала исправно, надо отдать должное. Я представил себе дежурного офицера на Лиде-5, который читает это донесение и не верит собственным глазам: одиночный русский крейсер, открытый курс, никакого прикрытия. Мне было его почти жаль. Донесение выглядело как ошибка аппаратуры, а ошибкам штабы верят в последнюю очередь.

— Нас увидели, — констатировал Айк тоном судебного медика.

— На это и расчёт.

— На это… — Кресло повернулось вместе с ним. — Александр Иванович, я стараюсь. Я честно стараюсь понимать вас с первого раза. Объясните: зачем нам, чтобы нас видели?

— Затем, что прятаться в чужой системе дольше и дороже, чем пройти по ней хозяином. Курс на Лиду-5, капитан. Самый полный.

Айк набрал воздуха для возражения — и выпустил его без слов. Есть род приказов, к которым вопросы не прилагаются; за недели совместной службы он научился распознавать их по одной интонации. Курс лёг на планету — не обходными дугами, не в «тумане войны», без глушилок и маскировочных зондов, какими пользуются в чужой системе все нормальные люди. Открыто. По прямой. Парадным, можно сказать, строем из одного-единственного корабля.

— Это даже не разведка боем, — пробормотал Айк, выводя крейсер на трассу. — Это визит в пасть ко льву. С предварительным докладом о времени прибытия.

— У пасти льва есть одно достоинство, капитан. Изнутри отлично видно зубы.

— Утешительно, — хмыкнул Пападакис. — Передам экипажу. Пусть любуются.

На этом его остроумие иссякло, и он перешёл на греческий — вполголоса, нараспев. Молился Айк основательно, как делал всё, что касалось лично его: за первые часы, судя по интонациям, он согласовал наше предприятие со всеми святыми, когда-то отвечавшим за мореплавание, а когда те закончились, привлёк святых смежных специальностей. Я не мешал. Молящийся Пападакис держал курс твёрже спокойного.

Спокойствие моё было честным, не строевым. Объяснять его я пока никому не собирался — некоторые расчёты дешевеют от предъявления, но в общих чертах оно опиралось на арифметику пустоты. В системе, где некому устраивать засады, любой, кто выйдет навстречу, выйдет от планеты по той же прямой, по которой шли мы. Прямая — самая честная из линий: на ней всё видно издалека, и видно обоим. Айку я этой геометрии не читал. Каждому своё: ему — святые, мне — чертёж.

Часы перехода тянулись во флотском жанре ожидания. Вахты сменялись, Завадовская докладывала, что сектор чист, экипаж прошёл положенные стадии — от «мы все умрём» до «а кок сегодня превзошёл себя»: человек привыкает к смертельной опасности со скоростью, которая сделала бы честь любому другому его навыку. Айк исчерпал святых и перешёл к прямым переговорам с судьбой, успевая между раундами бросать на старпома взгляды, в которых укор мешался с нежностью в пропорции, неизвестной химической науке. Я по-прежнему делал вид, что не замечаю. У всякой ревности есть полезная фаза: пока она не мешает службе, она украшает усердие.

А потом сканеры дальнего обнаружения ожили.

— Три цели! — Голос вахтенного офицера подобрался. — Пеленг устойчивый, идут от планеты, курс встречный. Классифицирую: тяжёлый крейсер и два эсминца сопровождения.

Внутри Айка что-то оборвалось — мне показалось, я расслышал звук. Он побледнел от лба вниз, как бледнеют южные люди, всерьёз и целиком, и вцепился взглядом в тактическую карту, где три отметки неторопливо ползли навстречу. Завадовская, не дожидаясь команды, уже гоняла расчёт сближения; пальцы её летали над пультом, и только побелевшие костяшки выдавали цену этого спокойствия.

— Тяжёлый крейсер, — повторил он. — Александр Иванович, наш калибр против его калибра — это не спор, это некролог с приложениями. Приказывайте на разворот, пока не поздно! Скорость позволяет, до врат дотянем раньше, чем они выйдут на дистанцию залпа!

Я не ответил. Я смотрел на карту, где под встречной отметкой сканеры дописали идентификатор и, наконец, название. Название я перечитал дважды: не потому, что не поверил, а потому, что такие подарки судьбы принято перечитывать.

Что ж. Иногда вселенная играет и на нашей стороне.

Я кивнул — удовлетворённо, как кивают старому знакомому через зал, и почувствовал, что улыбаюсь. Айк позже назовёт эту улыбку загадочной. Я назвал бы её точной.

— Отставить разворот, капитан Пападакис.

— Но, господин контр-адмирал!..

— Идём прямо на них, — приказал я.