Печати на блок «Д» я ставил собственноручно на все переборки, под роспись в судовом журнале. Формулировка родилась на месте: «Резервуарная зона. Доступ прекращён распоряжением главного военного советника». Ни единого слова лжи. О том, что именно резервируется за последней переборкой, распоряжение умалчивало с той же казённой невозмутимостью, с какой намеревался умалчивать я сам.

— Коды теперь только у меня, — сказал я, пряча планшет. — Вскроешь хотя бы тамбур — узнаю. Я умею узнавать даже то, что мне знать не положено.

— Умеете, — скорбно подтвердил Айк. — На себе проверил.

Он покосился на Завадовскую, застывшую с лицом человека, который очень хотел бы сейчас оказаться на другом корабле, а лучше в другом флоте.

— Старпом остаётся старпомом, — сказал я, перехватив этот взгляд. — Служите, лейтенант. Вахты у вас образцовые, остальное мы с вашим командиром уже обсудили.

— Есть, господин контр-адмирал, — ровно ответила Завадовская, глядя в переборку чуть левее моего плеча.

Каждый выбирает себе точку опоры. Она выбрала переборку.

С должности я Пападакиса не снял. Завадовскую тоже оставил на месте: старпом из неё выходил лучше, чем из доброй половины капитан-лейтенантов, которых я перевидал за годы службы, а разбрасываться толковыми офицерами посреди гражданской войны — роскошь почище красного дерева. Оба приняли моё милосердие правильно: как отсрочку, а не как амнистию. Ровно этого я и добивался.

Времени на воспитательную работу всё равно не оставалось. Константинов Вал висел у перехода в систему «Лида», в полутора сутках хода от Суража-4, и эти полтора суток мне требовалось ужать хотя бы до неполных суток. На всей орбите существовал один-единственный корабль, способный превратить такое пожелание в цифру, — крейсер о пяти силовых установках, чей аппетит я знал теперь в подробностях, включая финансовые. Я велел заправить его до отказа, и Айк лично дежурил у заправочных магистралей, покрикивая на техников с усердием грешника, которому наконец объяснили, где выход из чистилища.

К походу я привлёк караван: двенадцать гражданских буксиров — всё, что оставалось на орбите и танкер, заполненный интарием едва наполовину. Негусто. Этим интарием предстояло напоить форты Вала — сколько хватит. Караван получил приказ выдвигаться своим ходом и нас не ждать; догонять нас ему тоже не предписывалось: с его двигателями подобная попытка носила бы чисто философский характер.

Мы ушли вперёд.

Гнал я не из любви к рекордам. Арифметика орбиты Суража-4 читалась с одного взгляда и радости не доставляла: два десятка действующих вымпелов, от силы, причём слово «действующие» употреблялось из вежливости — щиты на нуле, экипажи недоукомплектованы, характеристики такие, что у любого инспектора задёргался бы глаз. Появись у планеты вражеская эскадра, эта двадцатка легла бы вся — геройски и быстро, а под ней, внизу, остался бы восьмилетний император. Вдобавок я собственными глазами видел, как уходила от Суража «Афина»: не одна, а в сопровождении шести самых боеспособных вымпелов вице-адмирала Хромцовой. Ордер был красивый. Всякий раз, вспоминая его, я мысленно вычитал эти шесть вымпелов из обороны планеты, и итог вычитания нравился мне всё меньше. Форты требовались у Суража-4 ещё вчера, и это «вчера» устаревало с каждым часом.

Айк выжимал из крейсера всё, что позволяла физика, и ещё процентов десять сверху. Пять силовых установок работали в режиме, от которого палуба отзывалась под ногами мелкой зудящей дрожью, а в кают-компании позвякивали стаканы в гнёздах. Формально капитан выполнял приказ. По существу — чинил репутацию, и чинил с той же страстью, с какой недавно её ломал. Я не мешал. Больше того, я продолжал делать вид, что сержусь, и поддерживал этот вид старательно: сводки перехода запрашивал у лейтенанта Завадовской, данные сверял с лейтенантом Завадовской, образцовый вахтенный журнал — тут Айк в своё время не приврал — хвалил лейтенанта Завадовскую. Стоя при этом в двух шагах от командира корабля и глядя ровно между ними.

— Лейтенант, расход по четвёртой установке, — спрашивал я, когда командир оказывался в пределах слышимости.

— Одиннадцать процентов сверх номинала, господин контр-адмирал. Держим третий час.

— Передайте капитану: пусть держит и дальше. Если сумеет.

Капитан стоял в трёх шагах и слышал каждое слово. На то и строился расчёт.

Первые часы Айк злился как командир, и его можно было понять: адмирал на мостике в упор не замечает капитана и ведёт дела через его старпома, при всех операторах. Он краснел, встревал в разговоры с уточнениями, которых никто не просил, дважды перекроил вахтенное расписание без видимой причины. Потом — я поймал этот момент по тому, как переменилось его лицо, командирская обида уступила место соображению совсем иного сорта. Айк перестал встревать и начал наблюдать. Взгляд его, тяжёлый, как трюмный балласт, заходил от меня к Анфисе Сергеевне и обратно, и с каждым часом в этом взгляде прибавлялось трагедии.

Капитан решил, что я отбиваю у него Завадовскую.

Поводов мы не давали — ни я, ни тем более она: со мной лейтенант держалась с той исчерпывающей уставной сухостью, с какой держатся люди, которых начальство однажды застало у шеста. Однако горячая кровь криптогрека и врождённый эгоцентризм требовали драмы, и Айк организовал её себе сам — из подручных материалов, силами одного исполнителя. Заговорить со мной о подобном он не смел и, подозреваю, боялся даже формулировать. Оставалось сверлить Анфису взглядами и вести безмолвный процесс по делу об измене, в котором он один занимал сразу три должности: прокурора, потерпевшего и рыдающей публики.

Я не разубеждал. Ревнующий Пападакис гнал корабль лучше любого письменного приказа.

Через девятнадцать часов после выхода с орбиты вахтенный офицер доложил: прибыли.

Константинов Вал открылся с обзорного экрана ожерельем, которое забыл в пустоте какой-то великан: сеть тёмных бусин уходила от створа врат в разные стороны и терялась за пределами разрешения сканеров, а магнитные тросы между фортами угадывались только по навигационным меткам. Тысяча с лишним фортов; орудия уровня главного калибра; энергополя, умеющие срастаться в единый контур, — на деле эта дуга останавливала целые флоты. С экрана на нас смотрели мёртвые корпуса: ни ходовых огней, ни подсветки причальных створов, ни одного живого сигнала на весь сектор. Крепость не спала. Крепость лежала в обмороке.

— Прибыли, — сказал Айк и всё-таки не удержался: — Александр Иванович, караван будет здесь почти через сутки. Тогда зачем было так спешить? — Произнося это, он ухитрился метнуть в сторону Завадовской взгляд, полный такого укора, словно спешку изобрела лично она.

Вопрос был законный. Отвечать словами я не стал — отчасти из педагогики, отчасти потому, что ответ уже шёл к нам сам: от единственного форта, где теплилось дежурное освещение, отвалил катер.

Катер привёз коменданта. Контр-адмирал Беспалов на вид был сухим стариком с лицом человека, полжизни читавшего ведомости при плохом освещении, и выправкой, которую пенсия так и не сумела отменить; поднявшись на мостик, он обвёл его коротким инвентаризационным взглядом — я почти услышал, как в его голове щёлкают графы «наличие» и «состояние», — и козырнул.

— Господин контр-адмирал. Докладывать буду коротко: топлива нет.

— Совсем? — уточнил я, хотя ответ читался в его глазах.

— Ни капли. — Он выложил на стол планшет с ведомостями, и ведомости были аккуратны, как надгробия. — Вице-адмирал Суровцев, уходя, откачал интарий из всех баков. Из всех, Александр Иванович. Подчистую.

— А вас оставил при должности?

— А меня оставил. — Беспалов усмехнулся одними углами рта. — Поначалу смотрел так, словно прикидывал, у какой переборки меня поставить: я ведь его величеству служу, теперь… а это нынче у некоторых проходит по расстрельной статье. Потом махнул рукой. Старик, пенсия, приставлен следить за железом — какой с такого спрос. Я и слежу. Железо в исправности. Летать ему только вот не на чем.

— Как экипажи?

— Минимальные, по штату. Дайте топливо — и форты оживут. Стрелять они не разучились.

Последнюю фразу он произнёс с тихой обидой за вверенное железо — так говорят о незаслуженно забытых людях.

— Благодарность за то, что вы живы, мы Валериану Николаевичу передавать не станем, — сказал я. — Перебьётся.

— Как прикажете, — согласился комендант с видимым облегчением.

Дальше мы считали. Хорошая новость имелась одна: форты действительно были исправны — старик следил за ними так, как иные не следят за собственным здоровьем. Плохие новости выстраивались в очередь. Танкер, ползущий к Валу, я знал до тонны: его интария хватало на дозаправку примерно сотни фортов, и то при условии, что часть уйдёт на прокорм самих буксиров. Сто фортов из тысячи с лишним — гарнир вместо обеда. Дальше вступала скорость: буксиры дотащат эту самую сотню до Суража-4 не раньше чем через четверо суток с момента собственного прибытия сюда. А прибудут они только через сутки. Итого пять дней. Пять дней его величество будет смотреть в небо, где нет ничего, кроме двадцати побитых вымпелов Настасьи Зиминой, а Валериан Суровцев с полными баками краденого интария — гулять где-то рядом. Для человека его аппетитов пять дней — вечность возможностей.

Двадцать побитых вымпелов на орбите — это ведь не отметки на тактической карте. Это экипажи, которые встанут между Суровцевым и мальчиком на троне и лягут все, до последнего потухшего маркера. Включая «Елизавету Первую»… Подобный расклад я в этой войне уже видел и пересматривать не собирался.

Расклад не нравился мне настолько, что я перестал его перекладывать. Есть род задач, которые не решаются имеющимися средствами, — значит, следовало сменить средства.

— Капитан Пападакис, — приказал я, когда катер Беспалова отвалил от борта, оставив мне помимо технических моментов все разведанные по сектору за последние три месяца. — Корабль к переходу. Штурман, курс на кольцо.

Айк просиял и уже открыл рот — надо полагать, скомандовать разворот на Сураж, но проследил мой взгляд на обзорный экран и осёкся.

— К переходу… — повторил он медленно, как человек, проверяющий слово на вкус. — Александр Иванович, это же стационарные врата. Они ведут в «Лиду».

— Я знаком с картой, капитан.

— В «Лиду»! — Голос его подскочил на полтона. — Там же американцы! Полгода как, с самого вторжения! Вся провинция под ними, там их гарнизоны, их патрули, их…

Он задохнулся и посмотрел на меня так, словно ждал, что я рассмеюсь и отменю. Я не рассмеялся. Створ врат висел прямо по курсу — кольцо редких маячков, за которым лежала русская национальная провинция, полгода как учившая чужой язык. Времени у нас не оставалось даже на страх.

— Прыгаем, — сказал я…