Айк отреагировал на приказ, как всякий разумный человек отреагировал бы на предложение прогуляться по минному полю: сначала не поверил, потом поверил, и от этого стало только хуже.

— Прямо на них, — повторил он, разворачиваясь ко мне вместе с креслом. — Господин контр-адмирал, вы же видите то же, что и я. Это учебник. Первый курс, раздел «Как погибают одиночные крейсера». Тяжёлый связывает нас боем, виснет на нашем поле всем калибром, а эсминцы… — Палец упёрся в две меньшие отметки. — У них таранные форштевни, Александр Иванович. Заходят с флангов и вскрывают борта, как жестянки с килькой. Оба. Одновременно. Этой схеме тысячу лет, и за это время она никого не пощадила.

— Хорошо излагаешь. Тебе бы лекции читать в Академии ВКС.

— Мне бы дожить до пенсии! — Он сглотнул и сбавил на полтона. — Разворот, а? Дистанция позволяет, ход позволяет. Бегство при таком раскладе — логика, а не трусость.

— Мы выиграем этот бой, капитан, — сказал я, улыбнувшись, и прозвучало это буднично, как прогноз погоды на завтра.

Айк набрал воздуха для второго захода, но опоздал: «2525» уже доворачивал нос, и палубу мягко повело — компенсаторы съедали разгон, но не весь; остаток отдавался в колени, как далёкий поезд отдаётся в перрон. Вахта переглянулась и промолчала. В этом молчании вера была замешана с фатализмом примерно поровну, и выяснять точную пропорцию я не стал. Я не собирался ждать, пока чужой учебник раскроется на нужной странице, мы легли на курс атаки первыми. Навязать противнику собственную повестку — удовольствие особого рода; взаимным оно не бывает.

Американцы отозвались немедленно. Не огнём — вызовом.

— Запрос связи с крейсера противника, — доложила лейтенант Завадовская. — Штатный протокол, шифрованный канал.

— Не отвечать.

— Есть не отвечать. — Пауза в одну восьмую такта. — Связист у них нервный: интервалы между запросами сокращаются быстрее, чем положено по их же уставу.

Бровь её поднялась на миллиметр — в исполнении Анфисы Сергеевны это целая петиция, но канал остался нетронутым. Вызов повторился примерно через минуту. Потом ещё раз, длиннее и настойчивее: так звонят в дверь, за которой явно кто-то есть и явно делает вид, что его нет. Мы шли на сближение, дистанция таяла, и наше молчание, судя по частоте попыток, действовало на нервы лучше любого ответа.

На четвёртой попытке они бросили протокол и вывалились в открытый эфир. Командорский баритон ворвался на мостик без стука — английский, гневный, помятый на сгибах:

— Русский крейсер! Мне плевать, что вы, раски, забыли в этой системе! Какого дьявола вы идёте на сближение⁈ Смените курс и убирайтесь к своим, пока от вас не осталось облако пара! Подтвердите приём, чёрт бы вас побрал!

Изображения не было — голос, только голос: видео они принципиально не включали. Я слушал, наклонив голову, как слушают знакомую мелодию в чужом исполнении. Интонация — не слова, именно интонация — была из тех, что слышишь однажды и потом узнаёшь из тысячи. На словах «убирайтесь к своим» внутри щёлкнуло и встало на место; я отметил это про себя, убрал отметку в дальний ящик и запер. До поры. Улыбку прятать не стал — она проходила по другому ведомству.

— Ответ будет? — спросила Завадовская.

— Будет. Носовые батареи. Огонь.

«2525» ударил плазмой с предельной дистанции — залп ушёл красиво, дошёл честно и растёкся по фронтальному полю американца во всём великолепии своей бесполезности. Ещё год назад такое попадание открывало счёт. Теперь между нами и счётом стояла свежая выдумка профессора Гинце — перераспределение защитных полей: фронтальное, бортовые и кормовое перестали быть четырьмя отдельными стенками и сделались одной, перетекающей туда, куда бьют. Новинка разошлась по всем космофлотам со скоростью, с какой расходится всё, что продлевает жизнь, американский не стал исключением. На тактической карте это выглядело почти нарядно: контур американского поля вспыхивал в точке попадания, бледнел — и тут же наливался снова, соседние сегменты отдавали мощность, как соседи по коммуналке одалживают соль: ворча, но исправно. Дуэль на дальней дистанции превратилась в упражнение по переливанию мощности: можно час поливать противника огнём и просадить его общее поле дай Бог наполовину.

Час у меня был. Желания провести его столбом посреди чужой системы — не было. Каждая минута этой пальбы работала на хозяев: разведзонды своё дело сделали, где-то за орбитами наш силуэт уже сверяли с каталогами и готовили доклад наверх, и чем дольше мы тут стояли, тем обстоятельнее выходил доклад.

Американец ответил — и по всему чувствовалось, что вынужденно, из одного служебного приличия: нельзя же, чтобы в тебя стреляли, а ты молчал. Его залпы расплылись по нашему полю той же бессмысленной радугой. Обе стороны добросовестно изображали артиллерийский бой по переписке.

— Поле противника — девяносто четыре процента, — Завадовская читала цифры с интонацией биржевой сводки по бумаге, которая никогда не вырастет. — Наше — девяносто шесть.

— То есть к обеду четверга, — подытожил Айк, — кто-то из нас поцарапает другому краску.

Эфир ожил снова.

— Последнее предупреждение, раски! — Баритон стал ниже и злее. — Разворачивайтесь, мать вашу, и уходите домой! Повторять не буду!

Считал он себя неаккуратно — «повторять не буду» шло по счёту уже не то четвёртым, не то пятым, — но дело было не в счёте. Одновременно с его словами обе малые отметки стронулись и поползли в стороны: эсминцы расходились, начиная охват.

— Вот! — Айк подскочил и ткнул в карту с торжеством человека, выигравшего спор о конце света. — Я же говорил! Слово в слово! Фланги! Сейчас крейсер повиснет на нас всерьёз, а эти двое разгонятся — и всё, приехали. Форштевень в борту не лечится!

— Айк, — сказал я, не отрывая взгляда от карты, — тебе ничего не кажется странным? Нас в который раз — криком, с руганью, по открытому каналу уговаривают развернуться и уйти. Янки самолюбивы, как дуэлянты старой школы. Чужака, который лезет на рожон, они не отговаривают — они делают из него наглядное пособие и рассылают запись по всем флотам. А этот уговаривает. Настойчиво. Почти умоляет.

Пападакис моргнул. Мысль пробивалась сквозь панику медленно, как пехота по болоту, но пробивалась.

— Действительно… странно, — признал он. — Ни разу не слышал, чтобы они просили уйти. Тем более так долго. — И тут же вернулся в исходное состояние: — Только нам от их странностей не легче! Фланги, господин контр-адмирал!

Фланги действительно были. Крейсера висели друг против друга, обмениваясь бесполезными залпами, а эсминцы набирали ход по расходящимся дугам — неторопливо, обстоятельно, как двое санитаров, заходящие к буйному пациенту с двух сторон.

— Штурман, — сказал я, — разворот вправо. Резко. Самый полный вперёд.

Вот тут сказалась порода. «2525» был крейсером по имени и калибру, а по ходу и повадкам — эсминцем-переростком: разворот, от которого на линкоре падают незакреплённые предметы и репутации, он выполнил одним слитным движением. Мы сорвались с линии дуэли и пошли на правый эсминец — не туда, где он был, а туда, где он окажется. Корпус загудел на низкой ноте, компенсаторы вышли к пределу, и по мостику прокатился особый рабочий шум: доклады стали короче, руки — быстрее, а бояться сделалось некогда, что для экипажа лучший из известных мне видов храбрости.

Дистанция сокращалась неприлично быстро, и капитан эсминца первым понял то, что обязан был понять: его таранный форштевень хорош против подставленного борта, но встречный бой с крейсером для эсминца — жанр короткий и целиком трагический.

Дальше случилось то, чего я не приказывал. Анфиса вывела перехват их эскадренной частоты на общую трансляцию мостика — сама, не спрашивая, в обход всех наставлений по связи. Лучшего решения на этом отрезке боя не принял никто: экипажу полезно слышать, как паникует противник, — это питательнее любой политбеседы. Я поймал взгляд Анфисы и коротко кивнул. Она кивнула в ответ и вернулась к пульту с видом человека, который не сомневался ни в своём решении, ни в моём кивке.

Переговоры у американцев вышли краткие, но берущие за душу. Капитан эсминца интересовался у командора — в выражениях, от которых наш автопереводчик дважды предложил повысить уровень цензуры, — видит ли тот, что русский крейсер идёт на него, на него лично, и что ему, капитану, с этим счастьем теперь делать. Командор ответил в том смысле, что отходить. Капитан к тому моменту отходил уже секунды три: эсминец переломил курс и почти бегом вернулся под прикрытие орудий тяжёлого крейсера, бросив фланговый заход, как бросают дурную привычку, — сразу и с облегчением.

— Какая экспрессия, — пробормотал Айк, на секунду забыв бояться. — Запишите кто-нибудь.

— Не преследовать, — сказал я, хотя никто и не порывался. — Разворот. Нос снова на крейсер противника.

Мы описали дугу и снова пошли на тяжёлый крейсер — а заодно и на эсминец, прижавшийся к его борту, как цыплёнок к наседке. Ордер американцев пришёл в движение: наседка с цыплёнком перестраивались, разворачиваясь к нам фронтом и пряча борта, и в этой суете было приятно узнавать собственный почерк. По перехвату было слышно, как командор раздаёт указания — уже без ругани, устало, голосом человека, у которого утренний план на день разошёлся с действительностью ещё до обеда.

Второй эсминец решил, что настала его очередь, и начал сближение слева, выцеливая наш фланг. Я дал ему разогнаться до середины манёвра и скомандовал «форсаж». «2525» развернулся и рванул навстречу; точка встречи выросла у американца прямо по курсу — много ближе и много раньше, чем ему хотелось бы. Второй капитан оказался понятливее первого: не тратя эфир на жалобы, он молча и очень быстро вернулся в прежние координаты и дальше наблюдал оттуда, всем силуэтом излучая служебное рвение. Показательным было другое: на этот раз командор не произнёс в эфир ни слова. Молчание человека, который до сих пор не умолкал, сообщает о положении дел больше любого рапорта.

Настырности у американцев было не отнять. От охвата они не отказались — сменили позицию и снова выпустили эсминцы по флангам, но теперь по максимально широкой дуге, далеко за пределами досягаемости: там их нельзя было ни перехватить, ни догнать. Замысел читался с карты без перевода: дождаться, когда крейсера сцепятся всерьёз на ближней дистанции, и уже без помех начать собственный разбег на наглый корабль раски.

— Ну и чего вы добились, господин контр-адмирал? — Айк обвёл рукой тактическую карту; язвительности в жесте хватило бы на двоих. — Те же эсминцы, только дуга шире. Схема на месте, итог по расписанию. Мы выиграли минут десять.

— Мы выиграли себе свободную полосу, — сказал я. — Посмотри внимательно. Эсминцы теперь так далеко, что ближайшие минут двадцать крейсеру никто не поможет. Он один. Мы одни. Пока эсминцы держались при нём, любое наше сближение кончалось форштевнем в борту — теперь они убрали себя с доски собственными руками и вернутся нескоро. Идеальные условия, чтобы начать собственную атаку.

Я ещё раз взглянул на строку с названием тяжёлого крейсера в углу тактической карты. Название никуда не делось и означало всё то же.

— Собственную… — Айк осёкся; понимание доходило до него с той же скоростью, что и в прошлый раз, только теперь ему было куда страшнее. — Нет. Нет-нет-нет. Вы не…

— Курс на крейсер, капитан. Идём на таран.