Неделя в больнице прошла как один долгий, напряжённый день. Иван Павлович почти не замечал времени — он спал, ел, пил лекарства, и всё это было фоном для главного: он работал. Анна Львовна приносила учебники по химии, технологические справочники, старые записи. Санитары привыкли видеть его с карандашом в руке, а Николай Рудольфович, заглядывая в палату, только качал головой:

— Иван Павлович, вы же себя угробите.

— Не угроблю, — отвечал Петров, не отрываясь от бумаг. — Я выздоравливаю. И работаю.

И он действительно выздоравливал. Температура спала на третий день, кашель утих к пятому, а к концу недели он уже мог вставать и ходить по палате без головокружения. Николай Рудольфович осмотрел его, послушал, постучал, помычал и вынес вердикт:

— Вы здоровы. Насколько это возможно в вашем состоянии. Можете выписываться. Но я предупреждаю: если вы снова сляжете — я вас в этот раз не вытащу.

— Не слягу, — пообещал Петров. — У меня теперь другая задача.

— В щадящем режиме, Иван Павлович. В щадящем…

— Как получится!

— Ох, доведется вы меня, Иван Павлович! Никаких нервов с вами не хватит!

— Все будет хорошо!

Ива Павлович вышел из больницы в ясный, морозный день. Снег скрипел под ногами, солнце слепило глаза, но он чувствовал себя почти счастливым. В руках покоилась папка — теперь уже толстая, плотно набитая расчётами, схемами, чертежами. За неделю он довёл свою разработку до ума: от механической части до химических процессов. Всё было продумано, просчитано, проверено дважды.

Теперь оставалось главное — провести эксперимент. Сделать пробную партию продукции. Настоящую, из реального сырья, на реальном оборудовании, чтобы показать результат. И он знал, где это можно сделать.

Недалеко от Москвы, в подмосковных Люберцах, находился завод, которым он когда-то управлял. Там, на базе бывшего спиртового производства, он организовал выпуск лекарств — в частности, тех самых препаратов, которые помогали бороться с инфекциями. Завод был маленький, полукустарный, но там были старые чаны, мешалки, трубопроводы, движки, пар. И, главное, там работали люди, которые знали его, уважали его и готовы были помочь.

Иван Павлович поехал в Люберцы на следующий день. Взял с собой папку, термос с чаем и бутерброды, которые собрала Анна Львовна. На заводе его встретили с удивлением и радостью — он не появлялся здесь уже больше полугода.

— Иван Павлович! — главный инженер, Пётр Ильич, старый, седой, в промасленной спецовке, пожал ему руку. — Вы живы! Слава богу. Слышали, вы в Москве теперь, важные дела. А у нас тут всё по-старому.

— По-старому — хорошо, — ответил Петров. — Мне нужно кое-что сделать. Маленький эксперимент. Мне нужен ваш цех. И ваша помощь.

Пётр Ильич нахмурился, но кивнул.

— Всё, что скажете. У нас есть свободный цех — тот, где раньше спирт гнали. Стоит без дела. Если надо — освободим, приведём в порядок.

— Отлично, — Петров раскрыл папку. — Я сейчас покажу, что мне нужно. Это будет небольшая установка. Чан для гидролиза, вал с ножами, отстойники, насосы. И электролизёр — для получения кислоты. У вас есть старые двигатели?

— Есть, — кивнул Пётр Ильич. — От тракторов, от генераторов. Некоторые работают. Если нет — переделаем.

— Тогда начнём.

Они пошли в цех. Было холодно, пахло машинным маслом и железом, но Иван Павлович не замечал этого. Он видел перед собой установку — ту самую, которую он так долго вынашивал в голове и на бумаге. Теперь она должна была стать реальностью.

Он знал, что это будет маленькая модель — смешная по масштабам, не сравнимая с настоящим заводом. Но для доказательства — достаточно. Он собирался получить немного глюкозного сиропа и кристаллической глюкозы. Он собирался показать это комиссии. Они увидят, попробуют, и тогда он скажет: «Вот она, технология. Мы можем производить это в любых объёмах. Нужны только ресурсы». И никакой Коробейников не помешает ему. Факты — вещь упрямая.

— Иван Павлович, а что же делать будем? — осторожно спросил Петр Ильич. — Новые лекарства?

— Не совсем лекарства. Хотя в какой-то мере и так. Будем от голода народ спасать. Взгляни.

Иван Павлович разложил чертежи на старом деревянном столе в цехе. Пётр Ильич встал рядом, нахмурившись, принялся вглядываться в линии и цифры, которые Петров выводил на бумаге.

— Итак, Пётр Ильич, — начал Иван Павлович, обводя рукой схему, — смотрите, что у нас получается. Весь процесс я разделил на три этапа. Первый — подготовка сырья. Второй — гидролиз целлюлозы. Третий — выделение глюкозы.

Он перевернул лист, показывая первый чертёж.

— Этап первый. Корни рогоза, камыша или другое целлюлозосодержащее сырьё нужно измельчить. Для этого будем использовать рубящий пропеллер. Это вал с ножами, которые вращаются и рубят сырьё прямо в воде. Вал будет приводиться в движение от двигателя — у вас есть старый автомобильный двигатель, который мы поставим на фундамент. Через ременную передачу от колеса со снятой шиной мы передадим вращение на вал.

— Понятно, — кивнул Пётр Ильич. — Вроде как мясорубка, только крупнее.

— Именно. Рубить будем прямо в чане с водой. Получится взвесь — вода с частицами сырья и крахмалом. Эту взвесь по трубам мы сливаем в отстойник. Там крахмал оседает на дно, а воду можно снова пускать в оборот. Получается замкнутый цикл — экономия воды, понятно?

— Понятно.

Иван Павлович перевернул лист. На втором чертеже была изображена сложная система чанов, труб и электродов.

— Этап второй. Из отстоявшегося крахмала мы будем получать глюкозу. Но сразу предупреждаю: это не самый простой процесс. Для гидролиза целлюлозы, которая входит в состав корней и опилок, нужна соляная кислота высокой концентрации. Почему соляная, а не серная? Серная кислота техническая почти всегда содержит примесь мышьяка. Это яд, чистить её трудно и дорого. А нам нужно пищевое сырьё. Поэтому — только соляная.

Пётр Ильич нахмурился.

— А где мы возьмём столько соляной кислоты? Это ж химия, Иван Павлович. У нас такой нет.

— А мы её сделаем, — Петров улыбнулся. — Прямо на месте. У вас есть электролизёр?

— Чего?

— Процесс такой… Не важно. В общем, сделаем. Диафрагменный.

— Это значит с диафрагмой?

— А вы догадливый, Петр Ильич! — рассмеялся доктор.

Главный инженер сарказма не понял и лишь важно покивал головой

Всё, что нам нужно — это раствор поваренной соли в воде, электричество и два электрода, — продолжил рассказывать Иван Павлович. — В результате электролиза получаем три вещества: хлор, водород и едкий натр. И все они нам пригодятся.

Он провёл пальцем по схеме.

— Хлор и водород мы направляем в пресную воду. Они соединяются, и получается соляная кислота. Наша задача — получить концентрацию ровно сорок один процент. Здесь важно не ошибиться с расчётами, иначе гидролиз пойдёт медленнее. Для контроля концентрации нам понадобится ареометр.

— Ареометр есть, — кивнул Пётр Ильич. — У нас в лаборатории старый, ещё с довоенных времён.

— Отлично. Как только кислота получена, мы заливаем её в чан и погружаем туда наше целлюлозосодержащее сырьё. Опилки, части камыша и рогоза. Целлюлоза сразу растворяется в кислоте и начинается процесс гидролиза. По времени — примерно полчаса. Всё, что не растворилось, идёт в отходы.

Пётр Ильич задумался.

— Полчаса — это быстро. А что потом?

— Потом у нас получается раствор глюкозы и соляной кислоты. Кислота не расходуется — она работает как катализатор. Поэтому её нужно осадить.

— Осадить? Как?

— Вот здесь начинается третий этап. Мы добавляем в раствор тот самый едкий натр, который получили при электролизе. В результате получается двойное соединение: глюкоза плюс хлорид натрия. Всё это делается в холоде — если подогреть, реакция пойдёт не так.

Он перевернул лист, показывая финальную схему.

— Теперь главный фокус. Этот раствор нужно подогреть, но до температуры ниже двадцати девяти градусов Цельсия. При этой температуре глюкоза выпадает в осадок в виде кристаллов. Хлорид натрия остаётся в растворе — его можно снова отправить на электролиз. Замыкаем цикл.

Пётр Ильич долго смотрел на чертежи. Потом перевёл взгляд на Петрова.

— Иван Павлович, — сказал он, — это же гениально. Просто и безотходно. Правда, признаться честно, я ни черта не понял! Но я уверен, вы все рассчитали правильно!

Иван Павлович улыбнулся.

— Откуда такая уверенность во мне?

— Вы никогда не ошибаетесь. Как скажете, так и сделаем. Наша задача, как я понял, сделать так, чтобы через неделю эта установка заработала. У меня есть ребята, которые смогут собрать всё за три дня, если материалы будут под рукой. А электролизёр… Думаю, с этим тоже справимся — у вас очень подробные чертежи.

— Тогда начинаем завтра, — сказал Петров. — С утра.

* * *

Они собрали первый этап установки за три дня. Чан, вал с ножами, ременная передача от двигателя — всё было готово к пробному запуску. Иван Павлович почти не уходил с завода, ночевал в подсобке, правил чертежи на ходу. Ох, как же ругалась Анна Львовна! Но все было напрасно — Иван Павлович был непоколебим.

Пётр Ильич оказался хорошим организатором, и ребята-механики работали с азартом.

Но когда пришло время первого запуска, начались проблемы.

Двигатель чихал, ремень соскальзывал, вал крутился с перебоями. Ножи то застревали в волокнистой массе корней, то, наоборот, крутились вхолостую, не захватывая корни, которые загружали рабочие. Иван Павлович стоял у чана, сжимая в руках чертежи, и чувствовал, как внутри закипает злость — не на рабочих, на себя. Потому что он видел, что резалка хоть и работает, но работает не правильно.

— Иван Павлович, — сказал Пётр Ильич, вытирая руки ветошью, — я пробовал и так, и этак. Ремень слабил, натягивал, болты подтягивал. Всё равно не идёт. То слабо крутит, то слишком быстро, то ножи захлёбываются.

— Почему? — спросил Петров, понимая, что вопрос звучит глупо. Он не механик, а врач и вряд ли поймет мудреные объяснения.

— Тут много причин, — Пётр Ильич вздохнул. — И вроде двигатель не такой старый, и ремень не сильно изношенный, вал не кривой. А всё вместе все равно даёт сбой. Как говорится, дьявол в мелочах.

Иван Павлович сжал кулаки. Он стоял перед установкой, которую создал на бумаге, но не мог заставить её работать. Химия — его стихия, и она готова была ждать своего часа. Но механика… она требовала рук опытного механика, а не хирурга, привыкшего к тонким инструментам и операционному столу.

— Ладно, — сказал он, пряча чертежи. — Завтра придумаем что-нибудь.

Он ушёл в подсобку и сел на старый диван. Кто мог ему помочь в том, чего он не знал? В то, чему не мог научиться за день…

«Есть один кандидат…» — Иван Павлович вдруг улыбнулся.

* * *

— Не работает, Фёдор Кузьмич, — с порога сказал Иван Павлович, входя в палату. — Совсем не работает.

Он присел на стул у койки, положил на тумбочку свою потрёпанную папку. В цехе было холодно, и пальцы всё ещё не согрелись, он тёр их, пытаясь согреть. Лебедев лежал, опираясь на подушки, и смотрел на него с любопытством. Он успел соскучиться по гостям, по разговорам. Больница — дело скучное, особенно когда ты привык к движению, к работе и к живому делу.

— Рассказывайте, — деловито сказал он, откладывая книгу. — Не работает — это как? Мы же с вами чертили, считали, всё должно было работать.

Иван Павлович вздохнул, открыл папку, показал чертежи.

— Мы сделали всё, как вы говорили. Вал с ножами, ременная передача от двигателя. Но когда запустили — ремень соскальзывает, вал крутится с перебоями. Ножи то застревают, то крутятся вхолостую. Корни не рубятся, а просто болтаются в воде.

Он закрыл папку и посмотрел на механика.

— Я не понимаю, Фёдор Кузьмич. Я врач. Я могу описать химический процесс, могу сказать, что надо делать с кислотой и крахмалом. Но механика… — он развёл руками, — это не моё. Я смотрю на этот вал и не понимаю, почему он не крутится так, как надо.

Лебедев помолчал, обдумывая услышанное. Потом поднял руку, нахмурился.

— Иван Павлович, — сказал он, — вы же умный человек. Понимаете — я могу говорить что угодно. Я могу предполагать: ремень слаб, вал кривой, ножи тупые. Но пока я не увижу это своими глазами, пока я не потрогаю, не пощупаю — я ничего не скажу наверняка. В механике, Иван Павлович, главное — руками, — он постучал костяшками пальцев по койке. — Глаза и руки. Без них никак.

— Вы не можете, — покачал головой Иван Павлович. — Вы же после операции, ещё слабы, вам нужен покой.

— А вы думаете, я не знаю? — усмехнулся Лебедев. — Я знаю, что слаб. Но если мы ничего не сделаем, ваша установка так и останется стоять, как мёртвый мотор. И что тогда?

Иван Павлович опустил голову. Он понимал, что Лебедев прав. И что другого выхода у него нет.

— Хорошо, я попрошу главного врача, — сказал он медленно, — разрешить вам выезд. На один день.

— А если не разрешит?

— Тогда я сделаю всё, чтобы он разрешил.

Лебедев усмехнулся, покачал головой.

— Эх, Иван Павлович. Вы хороший человек. И врач хороший. Только упрямый, как баран. Я к вам привык, а вы, смотрю, меня уже втянули в свои авантюры.

— Без вас не справлюсь, — признался Петров.

— Ну, коли так, — Лебедев откинулся на подушку, — договаривайтесь. Я готов. Посмотрю на ваш вал своими глазами. Пощупаю. Скажу, что делать.

— Спасибо, — сказал Петров, поднимаясь.

— Не надо меня благодарить, — ответил Лебедев. — Вы меня спасли. Теперь я вас спасаю. Так что — квиты.

* * *

Иван Павлович стоял в кабинете Николая Рудольфовича, чувствуя себя нашкодившим гимназистом. Главный врач сидел за столом, хмуро глядя на него поверх очков.

— Вы хотите вывезти моего пациента с тяжелой послеоперационной раной, которая ещё не зажила до конца, на завод? — переспросил Николай Рудольфович, поправив съехавшие на кончик носа очки. — Иван Павлович, да вы с ума сошли? У вас опять поднялась температура? Я просто не знаю как еще объяснить то, что вы сейчас предлагаете!

— Я все понимаю, — сказал Петров. — Но это единственный человек, который может помочь мне по одному очень важному государственному делу. Без него установка не работает. А она нужна, чтобы спасать людей от голода.

— Иван Павлович, я всё понимаю, — вздохнул Николай Рудольфович. — Но у нас есть правила. И я за них отвечаю.

— Правила созданы для людей, — сказал Петров. — Я не прошу вас нарушать всё, что можно. Просто разрешите ему выехать на один день. Я обеспечу тепло, удобство, перевязку. Я сам врач, я отвечаю за его состояние. Под мою ответственность.

— Иван Павлович, миленький! — взмолился главврач. — Да вы же его сами оперировали и сами знаете что там и как. Вы его, считай, с того света вытащили. Душа на ниточке держится. А сейчас хотите куда-то увезти. Да у него на первой же кочке все швы разойдутся!

— Не разойдутся, уж в этом я уверен. А насчет кочек… будем везти медленно, и только по ровным дорогам.

— Ох, Иван Павлович… — тяжло вздохнул главврач.

— Николай Рудольфович, дело и в самом деле государственной важности!

Николай Рудольфович молчал, глядя на него. В глазах главного врача была усталость и раздражение, но что-то ещё — понимание, которое заставляло его медлить.

— Ладно, черт с вами! Два часа, — сказал он наконец. — Не больше. И вы лично привезёте его обратно. Если у него поднимется температура, если рана откроется, если что-то пойдёт не так — я вам этого не прощу.

— Договорились, — кивнул Петров. — Я лично всё контролирую.

Николай Рудольфович махнул рукой.

— Идите уже. У меня и так дел по горло.

Когда Иван Павлович вышел из кабинета, он почувствовал, что внутри разливается облегчение, смешанное с тревогой. Он сделал то, что должен был. Теперь оставалось только надеяться, что Лебедев сможет помочь. И что эта авантюра не закончится ещё одной бедой.