Голова была словно набита ватой. Мягкой, тягучей, мешающей соображать. Иван Павлович попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, непослушными. С трудом разлепив глаза, он увидел белый потолок. Побелка местами облупилась и пошла трещинами. Где-то слева, за ширмой, кашляли, справа — тихо постанывали. Привычно пахло карболкой и йодом.

«Больница…» — немного успокоившись, подумал он.

Значит не умер, не сгинул где-нибудь в подворотне. Только вот Анна Львовна будет волноваться — предупредил ли ее кто-нибудь что он здесь? Вряд ли…

Иван Павлович попытался приподняться, но тело не слушалось. Голова закружилась, и он снова откинулся на подушку.

— Лежите, лежите, — услышал он знакомый голос. — И не дёргайтесь.

Над ним склонился Николай Рудольфович, главный врач больницы. Лицо его было озабоченным, даже встревоженным. Он держал в руках градусник, который только что вынул из-под мышки Петрова, и хмуро смотрел на показания.

— Тридцать девять и семь, — сказал он. — М-да… Это не шутите, Иван Павлович. Вы себя угробите так.

— Что случилось? Как я тут… — прохрипел Петров.

— Вас принесли. Вы упали у аптеки. Удачно, надо сказать, упали. Хорошо, люди заметили, не дали замёрзнуть. — Николай Рудольфович сел на стул у койки. — Правильное место выбрали — аптеку. Аптекарь первый и выбежал. Если бы в другом месте сознание потеряли, могли бы и того… Подумали бы прохожие, что человек напился и притомился. На дня уже был такой случай, дворник самогону напился да упал, прямо в кусты. Неприметно упал, хватились только на следующий день…

Николай Рудольфович выдержал многозначительную паузу.

— Я конечно понимаю, что вы человек ответственный, что у вас дела, и что ситуация совсем другая. Но ходить по улице в таком ослабленном состоянии все же не стоит. Вы болеете и сейчас должны лежать. Строгий постельный режим, понятно? Никаких разговоров о работе. Никаких бумаг. Никаких вылазок. Если не хотите схлопотать воспаление лёгких — слушайтесь. Да что я вам это говорю? Вы и сами все прекрасно знаете.

Иван Павлович хотел возразить, но сил не было. Он только слабо кивнул. Внутри он понимал: Николай Рудольфович прав. Организм выдохся. Болезнь брала своё.

— Спасибо, — прошептал он. — Я… я понял.

— Вот и хорошо, — голос главврача смягчился. — Отдыхайте. Я распорядился, чтобы вам приносили чай, бульон. Пейте, лежите, набирайтесь сил. А работа — она никуда не денется.

Он ушёл, и Иван Павлович остался один. Тишина, нарушаемая только кашлем за ширмой, казалась почти благословенной. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу, утяжеляя каждую клетку. Спать. Надо спать.

* * *

Иван Павлович не знал, сколько прошло времени — час, два, может, больше. Сквозь дремоту он услышал шаги. Кто-то вошёл в палату, остановился у его койки. Шаги были уверенными, тяжёлыми — не сестринские.

Иван Павлович открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти, плотный, в хорошем драповом пальто, с портфелем в руке. Лицо незнакомца было гладко выбритым, с мягкими, сытыми чертами, которые плохо вязались с голодным временем. На голове — фуражка, которую он снял, войдя, обнажив аккуратную залысину. Глаза гостя блестели, чуть прищуренные, с любопытством оглядывающие палату и, наконец, остановившиеся на Петрове.

— Иван Павлович? — голос был бархатным, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — А вы плохо выглядите. Совсем плохо. Извините конечно за прямоту, но привык говорить только правду.

Петров нахмурился, пытаясь вспомнить лицо.

— Вы… мы встречались?

— Встречались, — кивнул мужчина, присаживаясь на стул без приглашения. — На совещании у Соловьева. Я сидел в конце стола, внимательно слушал ваш доклад. Очень внимательно.

Он поставил портфель на колени, раскрыл его, достал толстую папку и, не спрашивая разрешения, положил на тумбочку.

— Я — Евлампий Сергеевич Коробейников, — представился он, протягивая руку. — Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения Наркомпрода.

— Чем обязан? — Иван Павлович осторожно пожал его руку — ладонь была тёплой, сухой, с аккуратными пальцами.

— Решил вот проведать вас. Сначала к вам на работу пришел. Там говорят вас нет. Домой явился — тоже нет. Пришлось задействовать людей, чтобы нашли вас. А вы оказывается в больнице!

— Приболел, — ответил Иван Павлович. — И все-таки, чем обязан?

— Меня очень заинтересовали ваши идеи.

— Идеи, — повторил Петров, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. — Вы о чём?

— О вашем докладе, о чём же ещё! — Коробейников улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — О корнях рогоза, о грибах, о целлюлозе. Вы же сами рассказывали. Очень, очень интересно. Я, знаете ли, много лет занимаюсь продовольственными вопросами. И ваша идея — она может быть… — он сделал паузу, подбирая слово, — интересной.

Он вдруг наклонился и, не спрашивая разрешения, взял с тумбочки папку Петрова. Ту самую, коричневую, которую Иван Павлович едва не потерял. Коробейников с профессиональной бесцеремонностью раскрыл её, начал перелистывать, комментируя:

— Вот здесь у вас расчёты по крахмалу, как я понимаю… Интересно. А вот здесь — технология выращивания грибов. Очень смело. — Он поднял глаза на Петрова. — Идеи интересные, но на совещании такой гам начался и договорить вам не дали.

— Не дали, — кивнул Иван Павлович.

— Но вы, как я вижу, мысли свои не забросили?

Иван Павлович вопросительно глянул на гостя.

— Даже сейчас, находясь в палате, вы занимаетесь своей идеей?

— Занимаюсь.

— Вот ведь неспокойная душа! — рассмеялся Коробейников. И тут же, резко изменившись в лице, очень серьёзно добавил: — Я бы хотел обсудить с вами это все.

— Обсудить? В прошлый раз меня и слушать не стали!

— Слушать не стали, потому что были недочеты, и весьма существенные. Они и сейчас есть, — гость пристально посмотрел на Ивана Павловича.

— Не совсем понимаю. Вы хотите обсудить со мной проект, но сами говорите, что он все же плохой.

— Нет, нет, вы не подумайте, — Коробейников поднял руки в примирительном жесте, словно защищаясь от невысказанного обвинения. Его голос стал мягче, почти доверительным. — Я не хочу сказать, что ваша идея совсем уж плоха. Она… блестящая. С научной точки зрения. Я сам, когда слушал ваш доклад, все думал: «Вот это да! Вот это прорыв!»

Он откинулся на спинку стула, заложил ногу за ногу, и его лицо приняло выражение человека, который собирается сообщить неприятную, но необходимую правду.

— Но, Иван Павлович, позвольте вам задать один вопрос. Всего один.

Петров насторожился, но кивнул.

— Кто, по-вашему, кормит страну сейчас? Не в теории, не на бумаге — а в реальности?

— Крестьяне, — ответил Петров. — Земледельцы.

— Именно, — Коробейников подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. — Миллионы крестьян, их семьи и их дети. Они пашут, сеют, убирают. Они живут этим. Они знают только это. Это их жизнь, их смысл, их хлеб — и в прямом, и в переносном смысле.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— А теперь представьте, — продолжал он, — что мы внедряем вашу прорывную технологию. Повсеместно. И в московской области, и где-нибудь на дальней востоке. И вместо того, чтобы выращивать зерно, люди начинают собирать рогоз. Поля уже не обрабатывают. Вместо этого крестьяне устанавливают чаны с кислотой. Вместо того чтобы пахать, крутят валы, дробят корни, фильтруют сиропы.

— И получают достаточно большой объем продукта при гораздо меньшем затрате сил, — не сдержался добавил Иван Павлович.

Коробейников злобно зыркнул на лежащего, но тут же отмяк, сладко улыбнулся.

— Что будет с миллионами крестьян, Иван Павлович? Они останутся без работы — ведь пахать и сеять уже не надо. А нет работы — нет и зарплаты. А значит нет и еды. Парадоксально, но именно так. Ваша технология в конечном итоге будет заменять и вытеснять людей. А когда вытесняют миллионы людей, они… — он развёл руками, — бунтуют.

Петров почувствовал, как внутри все закипает. Он хотел возразить, но Коробейников перебил его, не повышая голоса.

— Вы говорите: «Мы спасём страну от голода». А я говорю: мы спасём страну от голода, но уничтожим её экономику. Сельское хозяйство — это ткань, на которой держится государство, ее опора. Это люди, которые связаны с землёй. Это традиции, уклад, вера. Вы предлагаете заменить всё это… химией.

Он выдержал паузу, глядя на Петрова с почти отеческой снисходительностью.

— Вы знаете, сколько людей работает в сельском хозяйстве сейчас? Только вдумайтесь — десятки миллионов. И каждый из них — это семья, которая ест благодаря своему труду. Каждый — это звено огромной цепи. А ваша технология… она разрывает эту цепь. Она делает ненужными пахарей, сеятелей, жнецов. Она превращает крестьян в… — он поискал слово, — в собирателей кореньев. Как в каменном веке.

Иван Павлович хотел возразить, но гость жестом остановил его.

— Выслушайте до конца.

Он достал папиросу, но, вспомнив, что в палате нельзя курить, сунул её обратно в портсигар.

— Я не против науки, — сказал он мягче. — Я не против прогресса. Но я за то, чтобы прогресс не убивал то, что уже есть. Пока есть миллионы людей, которые привыкли работать на земле, мы не можем предложить им технологию, которая делает их труд ненужным. Это не спасение. Это революция внутри революции.

Он помолчал, давая Петрову переварить сказанное.

Иван Павлович почувствовал, как слабость разливается по телу. Он приподнялся на локте, игнорируя головокружение, и посмотрел на Коробейникова с вызовом. Тот вновь не дал ему сказать, опередив:

— Понимаете, Иван Павлович, у меня есть одна мысль, которая не даёт мне покоя. Я всё думал: почему люди так часто хотят скачка? Резкого, быстрого, немедленного. Почему им кажется, что прогресс — это всегда взрыв, всегда революция? Но это не так.

Он помолчал, глядя куда-то в стену, будто видел там нечто важное.

— Прогресс, Иван Павлович, — это эволюция. Медленная, постепенная, осторожная. Это когда каждый шаг проверен, каждый поворот обдуман. Это когда ты не бежишь, а идёшь, ощупывая дорогу ногой. Потому что если побежишь — упадёшь. И ушибешься. Или разобьёшься насмерть.

Он перевёл взгляд на Петрова.

— Вот вы предлагаете свою технологию. Удивительную, я не спорю. Блестящую. Но вы предлагаете её сразу, целиком, всей стране. Сейчас, когда люди едва научились читать. Когда большинство крестьян живут в избах без электричества. Когда они только-только привыкли к новой власти, к новым порядкам. И вы хотите дать им… — он развёл руками, — Вот эту вот химию, которая для них как магия?

Он покачал головой, и на его лице появилось выражение грустной, почти отеческой снисходительности.

— Вы понимаете, что вы делаете? Вы пытаетесь дать обезьяне микроскоп.

Иван Павлович замер. Слова повисли в воздухе, и наступила тишина — неловкая, тягучая, колючая.

— Что? — переспросил Петров, и голос его дрогнул. — Что вы сказали?

Коробейников не смутился. Он продолжал смотреть на Петрова с той же снисходительностью, будто не сказал ничего особенного.

— Я говорю, что нельзя давать сложные инструменты тем, кто к ним не готов. Вы же умный человек. Вы должны понимать. Крестьяне — они простые люди. Привыкли к земле, к сохе, к серпу. А вы им… Это для них всё равно что микроскоп для обезьяны. Она его либо разобьёт, либо не поймёт, зачем он нужен, либо… — он усмехнулся, — либо попытается съесть.

Иван Павлович почувствовал, как в груди закипает горячая, колючая волна. Он приподнялся на локте, и голос его, до этого тихий, стал твёрдым, почти резким.

— Вы сравниваете крестьян с обезьянами?

Коробейников поморщился, будто Петров сказал что-то неудобное.

— Я не сравниваю, Иван Павлович. Я образно говорю. Метафора. Понимаете? Чтобы вы поняли суть.

— Нет, — сказал Петров, и голос его звенел. — Я не понимаю. Вы говорите о миллионах людей, которые пашут, сеют, растят хлеб. Они кормят страну. А вы называете их обезьянами.

Коробейников поднял руку, будто защищаясь.

— Я же не оскорбляю их, Иван Павлович. Я говорю о реалиях. О том, как устроен мир. Есть люди, которые создают технологии. И есть люди, которые их используют. И между ними — пропасть. Вы пытаетесь прыгнуть через неё. Но вы упадёте. И утянете за собой других.

Он поднялся, взял свою папку.

— Я не враг вам, Иван Павлович. Я хочу, чтобы вы поняли: мир сложнее, чем кажется. И если вы продолжите идти своим путём, вы наживёте себе врагов. Сильных врагов. Которые не будут церемониться.

— Евлампий Сергеевич, — голос Ивана Павловича звучал хрипло. — Вы забываете об одном.

— О чём же? — Коробейников наклонил голову, изображая искреннее любопытство.

— О том, что люди умирают прямо сейчас. Сегодня. Не через год, не через два. Сейчас. — Петров говорил медленно, отмеряя каждое слово. — Вы говорите о миллионах крестьян, которые останутся без работы. А я говорю о миллионах детей, которые уже пухнут от голода в Поволжье. Вы говорите об экономике. А я говорю о могилах.

Он перевёл дыхание, чувствуя, как в груди колотится сердце.

— Если мы не сделаем ничего сейчас и будем ждать, пока уклад сохранится, пока пахари вспашут, пока вырастет зерно… то к тому времени есть будет некому. Потому что они умрут. Вместе с тем самым укладом, который вы так бережёте.

Коробейников слушал, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы предлагаете мне выбрать между плохим и очень плохим, — продолжал Петров. — Но я вижу третий путь. Мы не должны заменять сельское хозяйство — мы должны его дополнить. На время. Как временную меру. Как палку-выручалку, пока не восстановятся посевы. Мы даём людям новый инструмент. Новый источник дохода. Понимаете?

Он помолчал, глядя на Коробейникова. Тот не ответил.

— Если мы будем ждать, пока всё само наладится, — тихо сказал он, — то боюсь, что уже не дождёмся. Надо действовать сейчас. Иначе через год будет некому пахать. Потому что все умрут от голода. И ваша экономика, ваш уклад, ваши миллионы крестьян — всё это станет историей.

Коробейников медленно кивнул, будто размышляя над услышанным.

— Иван Павлович, — сказал он тихо, — я понимаю ваш пыл. Я понимаю ваше желание спасти людей. Но послушайте меня, как старшего товарища.

Он помолчал, подбирая слова.

— Вы молоды. Вы полны энергии. Вы верите в науку. И это прекрасно. Но мир, Иван Павлович, устроен сложнее, чем лабораторная пробирка. Есть вещи, которые нельзя ломать. Даже ради спасения. Потому что, сломав их, вы не сможете построить новые. Никогда.

Он сделал паузу, глядя Петрову прямо в глаза.

— Я вам скажу как на духу. Ваш проект — он опасен. Не для людей, которые умирают от голода, а для тех, кто будет жить завтра. Для системы. Для государства, — на последнем слове он сделал акцент, — Для того, что мы строим. Если вы пойдёте по этому пути, вы наживёте себе врагов. Могущественных. Тех, кто не любит, когда кто-то пытается менять правила игры.

Он поднялся, поправил пальто.

— Я не хочу, чтобы вы пострадали, Иван Павлович. Поэтому я даю вам совет. Дружеский совет. — Он наклонился немного ближе. — Остановитесь. Займитесь своей медициной. Своими операциями, пациентами. Это ваше призвание. Вы хороший врач. А продовольственные вопросы — оставьте тем, кто в этом разбирается. Тем, у кого есть опыт и связи.

Он замолчал, и на его лице появилась та же сладкая, фальшивая улыбка, что и в начале разговора.

— Я не враг вам, Иван Павлович. Я хочу вам добра. Поймите это. И не идите против системы. Она вас раздавит. А я не хочу видеть, как талантливый врач становится жертвой собственного благородства.

Он протянул руку, и Петров на мгновение заколебался, но всё же пожал её — холодную, сухую ладонь, которая сжала его пальцы чуть дольше, чем следовало.

— Выздоравливайте, — сказал Коробейников. — Отдыхайте. И думайте. Думайте о том, что я вам сказал.

Он вышел из палаты, и дверь за ним закрылась с тихим, почти церемонным щелчком.

* * *

Анна Львовна вошла в палату, когда за окном уже серело, и в коридоре зажгли керосиновые лампы. Она была в своём старом пальто, с узелком в руке, и с порога окинула мужа взглядом, который не предвещал ничего хорошего.

— Иван Павлович, — сказала она, присаживаясь на стул, — и что ты скажешь в свое оправдание? Я тебе что сказала? Лежать дома? А ты где лежишь?

Анна Львовна оглядела палату. Ответила на собственный вопрос:

— Ты в больнице.

— В больнице, — слабо улыбнулся Петров, пряча исписанный лист под подушку. — Как видишь.

— Я вижу, как ты пишешь, — она перехватила его движение, и глаза её сузились. — Ты работаешь, да? Когда тебе нужен строгий постельный режим? Когда у тебя температура?

— Анна…

— Ты обещал, — она наклонилась, заглядывая ему в глаза. — Помнишь? Ты обещал, что будешь отдыхать. А ты…

— Я не могу отдыхать, — тихо сказал Петров. — Я пытался. Но не смог…

Она помолчала, глядя на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула и опустила плечи.

— Понимаю, — сказала она тихо. — Я всегда понимала. Ты — как поезд. Как только разогнался — тебя не остановить.

Она поставила узелок на тумбочку, развязала. Там была краюха хлеба, пара картофелин в мундире и маленькая баночка с мёдом.

— Я принесла поесть, — сказала она. — Но вижу, что тебе сейчас не до еды.

— Это верно, — улыбнулся Иван Павлович. — Аппетита пока нет.

— Тогда может что-то другое принести? Может, яблок?

— Анна, — он взял её за руку и улыбнулся, — принеси мне лучше учебник. По химии.