Люберецкий завод встретил их почетным караулом. Петр Ильич, предупрежденный насчет необычного гостя, лично вышел на улицу вместе с несколькими ребятами, чтобы помочь доктору. Иван Павлович привёз Лебедева в заводской «фордике», кутаясь в тулуп. Фёдор Кузьмич сидел сзади, опираясь на костыль, и хмуро поглядывал на заводские закопчённые корпуса.

— На наше депо похоже, — сказал он, выбираясь из машины.

Петр Ильич подвёл Лебедева к цеху.

— А это, — представил Петров, — Фёдор Кузьмич Лебедев. Механик железнодорожного депо, опытный специалист. Он нам поможет.

Лебедев молча пожал руку, пошёл к установке. Некоторое время он её рассматривал, потом достал из кармана старый, видавший виды фонарик и осветил им механизм. Заглянул под вал, тронул руками ремень, провёл пальцем по лезвию ножа, проворчал себе под нос что-то неразборчивое.

— Мотор старый, — сказал он наконец, — но живой. А вот ремень — нет. Он растянут, Иван Павлович. Поэтому и проскальзывает. Его надо заменить или подрезать, сделать короче.

— Сделаем, — кивнул Пётр Ильич, разворачивая новый ремень, который по его просьбе срочно привезли со склада. — А вал? Как вы думаете, он кривой? Может дело в нем?

— Не кривой. Вал ровный, это я сразу увидел. Просто он забит грязью и ржавчиной. Надо его прочистить и смазать — и будет вертеться как надо.

— Займёмся, — сказал Пётр Ильич.

— А ножи, — продолжал Лебедев, — у них заточка острая, но угол не тот. Сами точили?

— Сами, — кивнул Петр Ильич.

— Ну вот. Заточили как обычные ножи. Слишком прямой угол. А надо подточить их иначе — тогда они не будут застревать, а будут рубить, как надо. Под углом. Сейчас сделаем. Камень есть? Или оселок? Сейчас подравняем.

Пока несли оселок, Лебедев молчал. Было видно, что ему тяжело, но он терпеливо ждал, лишь изредка прикусывал губу, пережидая приступ боли.

— Пётр Ильич, — сказал он, указывая костылём на вал, — вот тут подтяните левый болт. На пол-оборота. Но не перетяните, а то перекос пойдёт.

— Сделаем, — кивнул инженер, берясь за ключ.

— Я бы и сам, да силы пока нет в руках…

— Федор Кузьмич, да вы что! Вы только говорите, что сделать, а я уж сам.

— И ремень вот этот осмотрите. Он новый, хороший, но натяжение слабое. Надо добавить ещё полсантиметра, тогда передача будет точной, без проскальзывания. Вот так хорошо.

— Фёдор Кузьмич, — сказал Петров тихо, — вам бы присесть.

— Успеется, — отмахнулся Лебедев, его рука незаметно потянулась к боку, проверяя, не разошлась ли повязка. — Я сяду, когда всё заработает.

Три часа они перебирали установку, слушая Лебедева. Он давал советы, показывал, объяснял. Пётр Ильич и его механики слушали, переглядываясь, но не спорили. Потому что тот говорил дело. И когда всё было готово, они снова загрузили корни в чан, запустили двигатель, и ремень, новый, туго натянутый, пошёл легко, без перебоев.

— Загружайте больше. Так… Еще. Ага, есть, пошло, — тихо сказал Лебедев.

Рабочие бросили в чан корни. Вал закрутился ровно, шумно, без рывков и задержек, и корни начали исчезать в нём, разлетаясь в мелкую кашицу.

— Работает, — сказал Пётр Ильич, вытирая пот. — Работает, Иван Павлович! Вот ведь чудо!

Иван Павлович стоял рядом, смотрел, как установка рубит и мелет, и не верил своим глазам. Всё было просто и правильно, как когда-то говорил Лебедев.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Фёдор Кузьмич, спасибо вам. Я… я не знаю, как благодарить. Выручили!

Лебедев усмехнулся, опираясь на костыль.

— Не надо, Иван Павлович, никакой благодарности. Говорю же, что я сам вам должен — с того света меня вытащили. А в механизме ничего сложно не было, просто тонкая настройка. На самом деле не сложно. Это, как я понимаю, опытный образец?

Иван Павлович кивнул.

— Как промышленную резалку будете сооружать тоже зовите настроить. Жив буду — помогу!

Вечером, когда установка работала уже на полную мощность, и чаны наполнились взвесью крахмала, Пётр Ильич принёс чай.

— Ну что ж, — сказал он. — Чай пить будем? Правда, без сахара.

— Будет и сахар, — улыбнулся Петров. — С завтрашнего дня у нас будет сахар. Настоящий, из опилок и корней.

— Из опилок? — удивился Лебедев. — Хотелось бы попробовать!

— Обязательно и вас угощу, Федор Кузьмич.

— Вот за это спасибо! Внукам буду говорить, что искусственный сахар пробовал! Не поверят…

Федор Кузьмич не договорил, сморщился. На его рубашки выступило тёмное пятно. Кровь. Повязка разошлась, и по боку начало мокреть.

— Фёдор Кузьмич! — крикнул Петров, бросаясь к нему. — Вы ранены!

— Ерунда, — отмахнулся Лебедев, но голос его дрогнул. — Разошлась малявина. Бывает.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и он вдруг побледнел ещё сильнее, схватился за костыль.

— Садитесь, — сказал Петров, подхватывая его под руку. — Сейчас я перевяжу.

— Не надо, — Лебедев попытался отстраниться, но сил уже не было. — Я сам. Просто прижмите…

Он осел на ящик, стоящий рядом, и прижал руку к боку. Пётр Ильич уже бежал за аптечкой. Иван Павлович, не обращая внимания на холод, аккуратно снял рубашку Лебедева, увидел разошедшуюся повязку и рану, которая начинала кровить.

— Вот ведь черт! Это я виноват! Не нужно было тащить вас сюда! Держитесь, — сказал он. — Я сейчас всё сделаю.

— Да вы не переживайте так, — ответил Федор Кузьмич. — Не вините себя. Я ведь только рад помочь. Правда. Что толку просто в больнице валятся? Так лучше людям помочь. А это, — он кивнул на рану, — бог даст — не помру.

Иван Павлович работал быстро, профессионально — промыл рану, наложил новую повязку, забинтовал. Лебедев сидел тихо, закрыв глаза, изредка вздрагивая, когда Петров касался больного места.

— Готово, — сказал врач, завязывая бинт. — Теперь вам нужен покой. И перевязка каждый день.

Лебедев открыл глаза. Он был бледен, но в глазах горел тот же огонь, что и час назад.

— Спасибо, — сказал он. — А теперь скажите: работает машина ваша?

Иван Павлович обернулся к установке. Вал крутился ровно, корни уходили в воду, превращаясь в однородную массу. Всё работало. Всё было готово к следующему этапу.

— Работает, — сказал он. — Спасибо вам, Фёдор Кузьмич. Спасибо.

— Не за что, — Лебедев попытался улыбнуться.

Он попытался встать, но Петров положил руку ему на плечо.

— Никаких движений. Я отвезу вас в больницу сам. И если Николай Рудольфович увидит вас в таком состоянии, он меня убьёт. Но я готов.

— Ещё чего, — усмехнулся Лебедев. — Убьёт он… Ладно, Иван Павлович. Сделал я своё дело. А теперь, если позволите, я всё же присяду. И чаю, если есть, не откажусь. Просто горячего, а то замерз, пока вы меня тут бинтовали.

* * *

На следующий день Иван Павлович проснулся затемно. Всю ночь он ворочался на жёстком диване в подсобке, прокручивая в голове последовательность реакций, проверяя цифры, пересчитывая концентрации. Химия была его стихией и в ней он кое-что соображал. Но волнение всё равно не отпускало. Слишком многое зависело от сегодняшнего дня.

В цехе его уже ждали. Пётр Ильич с двумя механиками закончили настройку электролизёра. Чан для гидролиза был чист, трубы проложены, насосы проверены. На столе лежали мешки с крахмалом — тем самым, что получили на первом этапе. Белый, чистый, готовый к превращению.

— Иван Павлович, — сказал Пётр Ильич, — всё готово. Ждём только вас.

— Начинаем, — ответил Петров, чувствуя, как внутри закипает тот самый холодный, сосредоточенный азарт, который всегда приходил перед сложной операцией.

Они залили в электролизёр раствор поваренной соли. Замкнули цепь. Пошли пузырьки — сначала редкие, потом чаще. Запах хлора заполнил цех, но рабочие уже были готовы — на лицах повязки, в руках тряпки. Иван Павлович следил за ареометром, проверяя концентрацию получаемой кислоты. Она росла медленно, но уверенно.

Скажи ему кто, что он будет заниматься такими мудрёными опытами, ни за что бы не поверил. А теперь вон оно как все обернулось.

— Сорок один процент, — сказал он, когда прибор показал нужную цифру. — Отключаем. Кислота готова.

Они перелили кислоту в чан с опилками и остатками от корней. Целлюлоза начала растворяться сразу. На поверхности появились пузыри, пошёл пар. Петров засек время.

— Полчаса, — сказал он. — Ждём.

Время тянулось медленно. Иван Павлович стоял у чана, не отрываясь от него, и смотрел, как темнеет жидкость, как растворяется древесина. Пётр Ильич нервно теребил усы. Рабочие переминались с ноги на ногу. И ни удушающий запах кислоты, ни холод цеха не ослабили их решимости продолжить эксперимент.

И лишь Иван Павлович на мгновение подумал, что если сейчас по какому-то несчастному случаю и жуткому стечению обстоятельству вся эта кислота вдруг выплеснется из чана, то бежать будет некуда… Хоть на потолок прыгай. Впрочем, сразу она едва ли разъест кожу, все-таки не такой сильный раствор. Но ничего хорошего тоже ждать не приходиться. Если на слизистые попадет, то ожог вполне реально получить. Или в глаза капнет…

«На промышленные испытания надо бы мероприятия по технике безопасности продумать», — отметил он.

Слава богу все прошло в штатном режиме.

— Пора, — сказал Петров, когда стрелка часов показала нужное время. — Останавливаем гидролиз.

Петр Ильич отключил рубильник, любопытно глянул на чан.

Иван Павлович зачерпнул пробу, рассмотрел внимательно мутный раствор. Потом очень осторожно попробовал на язык. Сладковатый привкус. Глюкоза появилась!

— Теперь осаждаем кислоту, — сказал он. — Едкий натр — в раствор.

Рабочие добавили едкий натр. Жидкость начала менять цвет, становясь бледно-жёлтой, потом прозрачной. В ней начали появляться первые… кристаллы!

— Есть! — выдохнул кто-то.

— Не торопитесь, — остановил Петров, сам едва сдерживаясь. — Теперь главное — разделение.

Они перелили раствор в третий чан и начали осторожно подогревать. Температура поднялась до двадцати восьми градусов. Глюкоза начала оседать на дно, образуя белый плотный слой. Хлорид натрия остался в растворе.

— Кристаллы? — прошептал Пётр Ильич.

— Кристаллы, — повторил Иван Павлович.

Он зачерпнул немного, попробовал на язык. Сладко. Чисто. Без горечи.

— Готово, — сказал он, чувствуя, как усталость отступает, сменяясь торжеством. — Мы сделали это.

В это с трудом верилось и больше казалось на сон. Но это и в самом деле была победа!

Пётр Ильич молчал, глядя на белый осадок на дне чана. Потом перевёл взгляд на Петрова.

— Это сахар? — спросил он.

— Глюкоза, — поправил Петров. — Но для чая — сойдёт. Ставьте воду.

Петр Ильич закивал, достал закопчённый чайник, залил кипятком, насыпал в кружки немного кристаллов. Процедил сквозь марлю, чтобы отделить самые мелкие частицы, и разлил по кружкам.

— Прошу, — сказал он, протягивая кружку Пётру Ильичу. — Первая проба.

— Петр Ильич, я не отвечаю за качество и чистоту, поэтому есть определенный риск…

Иван Павлович не договорил — инженер взял кружку, подул, отпил. Помолчал, прислушиваясь к ощущениям. Потом лицо его расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Сладко! — сказал он. — Настоящий сладкий чай! Без сахара — а сладко!

Он выпил почти всё, потом поставил кружку на стол и вытер усы.

— Иван Павлович, — сказал он, — вы гений. Из опилок и корней — и самый настоящий сахар. Настоящий сахар! Подумать только!

— Глюкоза, — машинально поправил Петров, но тоже улыбнулся. — И для этого не нужна кукуруза или свёкла. Мы можем делать его везде, где есть вода, соль и электричество.

Он отпил свой чай. Горячий, сладкий, с лёгким привкусом карамели. Вкус победы. Вкус того, что он был прав.

Они стояли у чана, глядя на белый осадок, и молчали. Впервые за долгие дни в голове Петрова было пусто и легко. Никаких расчётов, никаких споров, никаких Коробейниковых. Только чай, который стал сладким без сахара. И вера в то, что теперь всё получится.

— Пётр Ильич, — сказал он, — вы знаете, что это значит? Мы можем делать глюкозу в любых количествах.

— Я знаю, — кивнул инженер. — Я знаю.

Они допили чай. Потом Пётр Ильич собрал кристаллы в мешочек, завязал его и протянул Петрову.

— Берите. Это ваше доказательство. Ваша победа.

Иван Павлович взял мешочек, почувствовал его тяжесть. Небольшой, граммов триста. Но за ним — будущее. Он спрятал мешочек в карман и пошёл к выходу.

— Завтра покажу Соловьёву, — сказал он. — А послезавтра — всей комиссии. Пусть попробуют.

Он вышел на улицу. Ночь была звёздной и холодной. Снег скрипел под ногами, и где-то вдалеке гудел паровоз. Иван Павлович стоял на крыльце, глядя в небо, и чувствовал, как по щеке скатывается слеза — горячая, солёная.

— Получилось, — прошептал он. — Получилось.

Завтра будет новый день. Завтра он докажет всем, что был прав. А сегодня — сегодня он угостит сладким чаем еще и свою жену в благодарность за то, что верила в него.

* * *

Иван Павлович едва успел переступить порог квартиры, как Анна Львовна выскочила из кухни, ещё в переднике, с взволнованным, бледным лицом.

— Иван Павлович! Ну наконец-то! Я уже начала волноваться, думала, что-то случилось!

— Всё хорошо, — устало улыбнулся он, снимая пальто. — Всё просто замечательно. Мы сделали это. У нас есть глюкоза. Настоящая, сладкая, из опилок и корней. Анна, Аннушка! Представляешь? Получилось!

Но Анна Львовна, казалось, не слышала его слов. Она подошла ближе, взяла его за рукав, заглянула в глаза.

— Иван Павлович, тебе звонили. Пока тебя не было. Петр Ильич.

— Петр Ильич? — переспросил Петров, чувствуя, как радость в груди начинает меркнуть. — Я же только с завода, минут тридцать назад его видел. Ну может сорок, — и догадался: — Что-то случилось?

— Случилось, — голос жены дрогнул. — Он сказал, что после вашего отъезда… на заводе случился пожар. Там, где была установка. В цехе.

Иван Павлович почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

— Пожар? Как? Установка?

— Он не сказал подробностей, — Анна Львовна покачала головой. — Только что случилось, и что он сейчас занят тушением. Сказал, что перезвонит позже, как только разберётся.

Петров закрыл глаза. Перед ним встала картина — цех, чаны, электролизёр, трубы. И искра. Одна маленькая искра, которая превратила всё это в горючий ад. Кислота, опилки, крахмал — всё горело. И самое страшное — люди.

— Люди? — прошептал он. — Там были люди?

— Он не сказал, — Анна Львовна подошла ближе, взяла его за руку. — Иван ты бледный как мел. Садись.

— Не могу, — он вырвал руку, прошёлся по комнате. — Не могу сидеть, когда там…

Он остановился у окна. За стеклом был морозный вечер, снег падал крупными хлопьями. Где-то далеко, за домами, за заводами, за фабриками, горело. То, что они строили.

— Я должен вернуться, — сказал он.

— Иван Павлович! — Анна Львовна встала перед ним, загородила дорогу. — Ты только что пришёл. Ночь на дворе! И потом — какой от тебя прок? Ты врач, а не пожарный. Тушить будут другие.

— Но там же установка, — сказал он. — Моя установка. Моя идея. И люди, которые её строили.

— Люди уже там, — твёрдо сказала она. — И они делают то, что должны. А ты останешься здесь. Я не пущу тебя обратно в этот ад.

Она взяла его за руку, повела к столу, усадила. Налила чаю, но он не пил. Глядел в одну точку, слышал, как шипит телефон в прихожей, как за окном шумит ветер.

— Позвони, — сказал он через силу. — Позвони ему. Узнай, что там.

Анна Львовна пошла к телефону. Говорила недолго, потом вернулась, села напротив.

— Он сказал, что пожар уже тушат, — Анна надолго замолчала, словно подбирая слова. — Огонь не перекинулся на соседние цеха. Пострадавших нет. Но установка… Иван Павлович, установка сгорела. Восстановлению не подлежит.