Шикарное такси «Роллс-Ройс», важно сигналя, покатила к «Яру», к самому крыльцу. Ошивавшиеся у ресторана беспризорники наперегонки бросились к автомобилю — отрыть дверцу…

— Барин! Товарищ! Прошу-с…

— На вот тебе, — выбравшись из авто, Иван Павлович поправил ослепительно-белое кашне и небрежно швырнул гаврошу мелкую монету.

— Спасибочки, господин-товарищ! — беспризорник сразу расцвел и поспешно спрятал монетку за чумазую щеку.

Сотоварищи тут же обступили его со всех сторон:

— Митька! Митька! А сколько дал-то? Поди, пятак?

— Ага, пятак! Такой барин — и пятак? Бери выше — гривенник! А то и двухгривенный! А, Митька?

— Ого! Гляньте, гляньте, рёбя! Вот это шмара!

— Смачная!

— Ух ты! Леопардовое манто!

— Не манто, а горжетка!

— Сам ты горжетка! Вот ка-ак счас дам в глаз!

Поспешивший с крыльца швейцар в синей, с золотистым шитьем, ливрее, мигом разогнал всю неугомонную братию, и склонился в уважительном полупоклоне.

Иван Павлович галантно помог выйти своей спутнице…

Это была истинная красотка, вся из себя изящная, стройная, с модной худобой и — небольшой — опять же, по моде — грудью, вовсе незаметной под коротким платьем от знаменитого модельера Надежды Ламановой. У которой, между прочим, одевалась Вера Холодная и даже сама Лиля Брик, дама полусвета, подруга поэтов, бандитов и чекиста Яши Блюмкина.

Струящийся темно-голубой шифон, отделанный золотистой тесьмою и жемчугом, бледное личико, пушистые ресницы, сияющие, словно звезды, глаза! И широкое леопардовое манто с воротником-хомутом и сверкающими застежками, и белые фильдеперсовые чулочки на стройных ножках, и туфли… и…

— В какой зал изволите-с, господа? — сунув в карман свой законный рублик, почтительно осведомился швейцар. — Пушкинский? Большой? Малый? Или, может быть, пожелаете отдельный кабинет?

— Не надо отдельного! Вот что, голубчик… Давай-ка, пожалуй, в большой!

Улыбнувшись, доктор скосил глаза на синий «Лорен-Дитрих»-купе с открытой двухместной кабиной. Юркий спортивный автомобильчик притулился как раз за такси. И сидели в нем все те же товарищи, что и раньше: справа, за рулем — усатый, с ним рядом — круглолицый варнак. Ну, теперь уж они были известны. Бывший штабс-капитан Ратников, и прапорщик Рогов, из крестьян. Люди «вальяжного баритона», коего пока что установить так и не удалось.

Следили нагло, почти не таясь. И, конечно же, сейчас удивились. Еще бы — «Яръ»! Один из лучших ресторанов Москвы… да, пожалуй, и мира! Ох, как рты-то пораскрывали… Ага!

— Прошу-с, господа… Очень рады! Извольте раздеться… Не сомневайтесь, одежду не украдут, у нас тут охрана-с.

Француз Транкиль Яр, имя которого носило заведение, открыл ресторан в канун 1826 года, в доме Шавана на Кузнецком мосту. Газета «Московские ведомости» сообщала, что открылась «ресторация с обеденным и ужинным столом, всякими виноградными винами и ликёрами. В конце века в 'Яре» работал цыганский хор Ильи Соколова, пели знаменитые цыганские певицы — Олимпиада Фёдорова и Варвара Панина.

В 1910-м году по поручению нового хозяина архитектором Адольфом Эрихсоном было выстроено другое — новейшее — здание в стиле модерн, так же именуемым югенд-стилем или ар-нуво, с большими гранёными куполами, арочными окнами и монументальными металлическими светильниками по фасаду. Внутри были устроены Большой и Малый залы, императорская ложа и кабинеты, один из которых получил название «Пушкинский» в память поэта, кое-что написавшего о «Яре»…

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать…

— поднимаясь по лестнице, вдруг процитировала юная красотка-обольстительница. И, уже входя в залу, закончила:

И телятиной холодной

Трюфли «Яра» поминать?

На входе в Большой зал гостей встретил метрдотель в безукоризненном фраке, важный, как английских лорд!

— Прошу вас… — метрдотель галантно проводил новоприбывших к столику. — И можете не стесняться. У нас тут все по-старому!

Молча кивнув, доктор усадил свою спутницу и протянул ей меню:

— Прошу вас, Юленька! Но, только…

— Понимаю, понимаю, — весело рассмеялась барышня. — Деньги казенные, так что кутить будем не очень. А жаль!

— Можем и покутить! — устраиваясь поудобнее, хмыкнул Иван Палыч. — Контрольный пакет акций ресторана принадлежит пролетарскому государству! Представляете, какой доход они приносит?

— Теперь понимаю, почему «Яръ» до сих пор не закрыли! Несмотря на «многочисленные просьбы трудящихся».

— Не закрыли. И даже поставили на учет в Наркомпроде!

— Ого! О, смотрите-ка, что тут в прейскуранте…

Наморщив носик, Юленька зачитала вслух:

— Вымазать официанту лицо горчицею… Сто двадцать рублей! Запустить бутылкой в венецианское зеркало — 100 рублей! Каково, а?

— Так тут все с «ятями», — краем глаза глянул Петров. — Еще с царских времен осталось. Ради прикола держат!

Красотка озадаченно улыбнулась:

— Э-э… ради чего?

— Шутки ради!

— А-а… А вот и меню, ага… Та-ак… Икра 'зернистая… Не понимаю, почему в кавычках?

— Потому что подадут третьесортную, — пояснил доктор. — Даже и у них кризис! Давайте возьмем балык из белорыбицы и немного копченой семги!

— К водочке?

— Ну так, к чему ж?

Из закусок взяли еще буженинку, соленые рыжики и упрошенный салат оливье с курицей вместо рябчика и морковкой вместо раковых шеек. Ну, и кое-что покушать: консоме с расстегайчиками, котлеты де-воляй и гурьевскую кашу из манной крупы, приготовленной на сливках с добавлением орехов, сухофруктов и запечённой в печи до румяной корочки. Кашу заказала Юлия:

— Страсть как ее люблю!

— Вряд ли нынче на сливках…

— Да и черт с ними! Главное, чтоб запекли.

Сразу с закусками официант принес полграфина водки и два бокала «шампанского» — шипучего напитка производства Московского древтреста «Товарищ». Кутить, так кутить!

— Ну, Юленька, за вас! За ваше с Анатолием счастье!

— Спасибо, Иван Павлович, — растрогано отозвалась барышня. — Какой зал здесь огромный! Залище! Все время восхищаюсь.

— Двенадцать метров потолки! А витражи какие?

— Ага… Кто только сюда не захаживал! Чехов, Куприн, Шаляпин… Бальмонт, Брюсов! Репин с Врубелем, Васнецов…

Зазвенел гитарным перебором цыганский оркестр. Юная цыганка с монистом на шее затянула приятным молодым голоском:

Ехали на тройке с бубенцами

А вдали мелькали огоньки…

А и правда! Кутить — так кутить. Тем более, Иван Павлович уже кое-кого заметил. Почтительно улыбаясь, метрдотель усадил за дальний угловой столик важного вида господина в изысканной визитке и тщательно отутюженных брюках. Лет пятидесяти, с моложавым лицом и небольшими усиками… В золоченом пенсне на кончике породистого, с горбинкою, носа…

Тот самый! «Вальяжный баритон». Что ж… Хорошо бы на этот раз товарищи чекисты его не упустили, проследили бы!

А хорошо у них связь налажена. Смотри-ка, про ресторан доложили уже. Каретников прав оказался!

Закусив рыжиком, Иван Павлович вспомнил тот недавний разговор в кабинете Дзержинского.

— Делать то, что я скажу, — сказал тогда Феликс Эдмундович. — Даже если вам это покажется странным или опасным.

И вот оно, первое задание… Действительно, странное! Хотя, как посмотреть…

Идею предложил Каретников. Там же, в кабинете…

Глянул на доктора усталыми глазами, хмыкнул:

— Слишком вы правильный, товарищ Петров! Какой-то несуразно правильный…

— Примерно, как я… — вдруг рассмеялся Дзержинский. — Все знают — аскет! Вот и про вас, Иван Павлович, враги тоже самое знают. А если ни купить, ни договориться, тогда что делать, а? Правильно… То, что вы и подумали. Ведь подумали же, признайтесь?

— Ну… да… — доктор нехотя кивнул.

— Что ж, продолжайте вашу мысль, товарищ Каретников, — потеребил бородку Дзержинский.

— Так вот, — чекист тряхнул головою. — Шантажировать, Иван Павлович, они вас уже начинали… И обязательно продолжат! Но… мы намерены спрятать вашу жену и дочь. Чтоб у них даже соблазна насчет их не возникло…

— Вот за это — спасибо! Не ожидал.

— Не сомневайтесь, поможем! Вы же… Вы же, после отъезда жены, пуститесь, как говорится, во все тяжкие! Проще говоря, уйдете в загул. Как у Штрауса — вино, женщины, песни! Рестораны… и все такое прочее.

— Но…

— Враги должны видеть, что вы такой же, как и они! А, значит, при нужде с вами можно будет договориться. Не шантажом, а тривиальной взяткой!

— Так мне что же, прикинутся растратчиком казенных средств? — ошеломленно уточнил Петров. — Этаким нуворишем-гулякой?

— Можно и так, — начальник ВЧК усмехнулся. — Но, лучше пусть они сам головы ломают — откуда у вас средства на кутежи? Вот, на этой неделе и начнете. Хотя бы, с «Яра»… Падшие женщины на примете есть? Или мы сотрудницу выделим…

На роль падшей женщины согласилась старая знакомая доктора и чекистов Юленька…

Она же — Мария Снеткина, она же — мадемуазель Элиза Дюпре, она же — мисс Лора Уоткинс и прочее, и прочее, и прочее… Некогда завербованная матерым английским шпионом Сиднеем Рейли, Юля давно уже работала на ЧК, связав свою жизнь с литературным критиком Анатолием Розенфельдом.

Анну Львовну с новорожденной дочуркой Лилией спрятали в Зарном. Валдис Иванов лично отвез на казенном «Паккарде». Аннушка была довольна — в этом большом селе она когда-то работала земской учительницей, там ее все знали и уважали. Тем более, и в органах власти все были старыми знакомыми. Как и в милиции, и в ЧК. Именно в Зарном Анна познакомилась с Иваном Палычем.

Соседи по коммунальной квартире — включая Коклюшкина — знали точно: влиятельный супруг отправил жену с ребенком в Пятигорск, в ведомственный санаторий наркомздрава под названием то ли «Голубые ели», то ли «Лесные дали». В оба санатория вскоре позвонил неизвестный человек, хорошо поставленным баритоном справившийся о здоровье Анны Львовны и ее дочки. В «Лесных далях» ответили, что все в порядке и вежливо попросили больше не звонить и не беспокоить.

В Большом зале «Яра» нынче собрался самый разномастный народ, даже выглядевший по-разному. Кто-то — в старорежимных фраках и визитках, кто-то — в модных твидовых пиджаках, некоторые же — в серых толстовках и синих галифе — негласной форме совслужащих. На какие деньги все они кутили? Вопрос! Впрочем, особо рьяных брали на карандаш.

Принесли горячее. Сорвав бурные аплодисменты, певица закончила выступление. Цыганский оркестр заиграл танго.

— Потанцуем, Иван Павлович? — вдруг предложила Юля. — Я так давно не танцевала! Последний раз Блюмкин приглашал… Бог знает, когда. Ах, танго!

— Танго? — доктор едва подавился котлетой. — Я… я не умею танго.

— А фокстрот?

— Фокстрот, наверное, могу, — вдруг рассмеялся Петров. — Это же просто совсем! Берете окурок — давите правой ногой! Берете второй окурок — давите левой. А потом сразу все вместе. Это ж вам не лезгинка, а твист! Тьфу… В смысле — фокстрот.

— Так вот же он! — барышня прислушалась к музыке.

— Но… это какой-то медленный…

— Потому так и называется — слоуфокс! «Медленный фокстрот». Танец для двоих. Идемте, Иван Павлович, нечего тут сидеть!

— Но… я…

— Не надо стесняться, его тут никто танцевать не умеет! Пошли…

Под медленную приятную музыку, доктор обнял партнершу за талию…

— Нет, не, не совсем так… Правую руку положите мне на плечо! Ага… теперь медленно кружим… Раз-два-три… Раз-два-три… Внимание — синкопа! Раз-два — три-четыре…

— Постараюсь не наступить вам на ногу!

— Ага…

Вдруг вспомнив супругу, Иван Павлович покраснел. Потому что сразу же вспомнил бессмертный фильм «Брильянтовая рука»!

«Я видела твое спецзадание!.. Невиноватая я! Он сам пришел»…

— Иван Павлович! А ну-ка, прижмитесь крепче! — вдруг прошептала Юля.

— Ч-что?

— Крепче говорю! Можете даже чмокнуть меня в щечку… Вон тот важный тип в визитке уже все глаза об нас сточил!

Ах, вот оно в чем дело… Ну, что ж… Раз уж самому Дзержинскому обещал…

— Ну, смелее! Вы ж меня лечили, видели в неглиже…

— А город пил коктейли пряные… — поцеловав партнершу, невпопад напел доктор.

Юленька рассмеялась:

— Что это вы такое поете?

— Так… Думаю, надо ли витрину стулом разбить? И это… заказать дичь!

— Дичи здесь нынче нет… А стулом витрину — сто рублей стоит, сами прейскурант видели… — сверкнула глазами барышня. — Впрочем, как хотите. Деньги казенные — потом вычтут из жалованья…

— Ах, лишь бы этого гада не упустили! Выяснили бы, кто…

— Выяснят… Ага! Вот теперь настоящий фокстрот, быстрый! Что вы там про окурки говорили?

* * *

На следующее утро, пасмурное и хмурое, доктор Петров трясся в «Минерве» по раскисшей загородной дороге. Нынче, как раз под Рождество, выпала оттепель, словно весною повеяло.

Да уж, скорей бы весна. Иван Павлович никогда не любил зиму. Любил весну — даже и раннюю, с солнышком, проталинами и первой зеленой травою, немного признавал и лето, только не очень жаркое, но больше всего обожал осень! Совсем, как Пушкин — пышную, багряную, золотую! А зима…

— Белая гадость лежит за окном… — сворачивая к невзрачному фабричному зданию, напел себе под нос Иван Павлович. — Я ношу шапку, шерстяные носки-и…

Въехав во двор, доктор заглушил двигатель и вышел из машины. Захламленная территория, давно упавшие в снег ворота, забор из красного кирпича, уже наполовину растащенный местными жителями для личных нужд.

Насколько смог увидеть доктор, здесь, в Звенигороде, в сорока верстах от Москвы, все было такое… запушенное. Лучшие свое времена город пережил еще в 14-м веке, при князе Юрии Дмитриевиче Звенигородском, сыне Дмитрия Донского, и, такое впечатления, ни дороги, ни здания в городе не ремонтировались именно с тех давних пор.

Заводиков, подобных тому, куда прибыл Иван Палыч, в городке имелось немало. Обычное краснокирпичное здание типичной фабричной архитектуры, одноэтажное, приземистое с выбитыми стеклами и покосившимся крыльцом. Раньше здесь была какая-то красильня или дубильный цех, и с тех времен, наверное, должно было бы хоть что-то остаться, по крайней мер, доктор на это надеялся, получив на заводик карт-бланш.

В левом крыле, судя по целым стеклам, располагалась контора. Здесь еще теплилась жизнь, правда, было непонятно, чем именно управляла контора? Сдавала в аренду оставшиеся площади каким-нибудь частным артелям? Очень может быть.

Видно было, что в конторе засуетились: услыхав звук мотора, подбежали к окнам, заметили автомобиль…

Пожав плечами, Иван Павлович запахнул пальто и вошел внутрь, оказавшись в длинном узком кабинете с тремя конторским столами, двумя кульманами и массивным резным шкафом со стеклянными дверцами, явно оставшимся от прежних хозяев. А вот висевший на стене телефонный аппарат, явно был новым! Еще внутри имелась круглая печка-голландка, вычурного вида вешалка и старый диван.

За столом у входа сидел круглолицый толстяк лет сорока пяти, в серой толстовке и коричневых довоенных брюках. Еще один стол занимал худосочный интеллигент с рыжеватой бородкою и в пенсне, у кульманов же возились молодые ребята, лет по двадцати пяти, один — курносый блондин самого задорного вида, и второй — флегматичный узколицый брюнет. Одежка их разнообразием не отличалась — все те же толстовки, телогреечки да застиранные брюки-галифе.

— Товарищ, вы к кому? — глянув на посетителя, важно осведомился толстяк. — Вам назначено?

— Здравствуйте! — сняв шапку, доктор широко улыбнулся. — Я Петров, из Москвы, из наркомата. Вот мой мандат…

— А, Иван Павлович! — просиял толстяк. — Как же, как же, о вас уже телефонировали! Ждем-с. Уж все глаза проглядели. Значит, вы — новый внешний управляющий?

— Да-да, на какое-то время, — кивнув, заверил визитер.

— Очень приятно! Комельков, Иван Афанасьевич, ведущий счетовод! — круглолицый кивнул на «интеллигента» — А этот вот, наш главный инженер, Вадим Андреевич Кротов.

— Вадим Андреевич, — выскочив из-за стола, Кротов протянул руку. — Ну, и вот — помощники мои, инженеры. Недавно закончили институт! Товарищ Раков и товарищ Агаян.

— Игорь! — улыбнулся курносый блондин Раков.

— Сергей! — Агаян смущен улыбнулся.

— Значит, все же, решили восстановить производство? — потер бородку Кротов. — Химическая артель?

— Скорей, химико-биологическая, — повесив на вешалку пальто, Петров развел руками. — Посмотрим, как пойдет.

— А что выпускать будем? — оживился Раков. — И в каких объемах планируется?

— Леденцы! — глядя на вытянувшиеся лица конторских, Иван Павловичи едва сдержал смех. — «Ландрин» или «Монпасье». В промышленных объемах!

— Леденцы! — ахнул Агаян. — А… а где сахар возьмем?

— Глюкозу сделаем!

— Глюкозу? А из…

— Из рогоза и опилок!

На какой-то миг в конторе повисла тишина. Слышно было, как во дворе завыла бродячая собака.

— Из опилок… — тихо протянул Комельков. — А сможем? Мы ж пока только арендой занимались…

— Ничего, ничего, — подойдя к вешалке, Петров вновь надел пальто. — Для начала пройдемте-ка в цех. Посмотрим, что там у вас осталось.

— Да, да, извольте-с! — заулыбался счетовод. — Вадим Андреевич, покажете? И вы, ребята, тоже сходите.

— Было бы, чего показывать, — накинув тужурку, главный инженер поправил пенсне. — Однако, надо, так надо. Пошли.

От прежней красильни остались три больших котла, один из которых оказался с трещиной, но два других вполне можно было приспособить к делу. Ну и разместить установки площадь вполне себе позволяла.

— Ничего, заведем дело! — потер руки Иван Павлович. — Я вам сегодня все подробненько объясню! Да, нужно нанять рабочих — привести в порядок цеха. Подмести, вставить стекла и все такое. А уж потом и производство запустим, ага!

Вот тут доктор Петров лгал. Не по своей воле, а по приказу товарищей из ВЧК! Речь шла вовсе не о производстве… А о его имитации!