Черный «Паккард» плавно катился по ночным улицам Москвы. За окнами мелькали редкие фонари, их тусклый свет выхватывал из темноты заснеженные крыши, обледенелые ветки деревьев, пустые, безлюдные перекрёстки. Город спал. Только где-то вдалеке пронзительно свистнул паровоз, и снова наступила тишина.

В салоне автомобиля было тепло. Иван Павлович сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. Мысли его всё ещё путались, как тревожный сон: допрос, кабинет с зелёными стенами, леденец, который он съел перед Каретниковым, хруст карамели на зубах, холодный взгляд чекиста. А потом — они. Валдис и Шлоссер, ворвавшиеся в кабинет, как ангелы-хранители из старой легенды.

Рядом с ним, на заднем сиденье, сидел Шлоссер. Он молчал, глядя вперёд, на дорогу. Его сухое, костлявое лицо было непроницаемым, как маска. Только пальцы правой руки слегка постукивали по колену — нервный тик, который Петров замечал у него и раньше, когда Шлоссер был напряжён.

Валдис Иванов сидел за рулём. Он вёл машину уверенно, но без лихачества — плавно, словно чувствуя каждую неровность дороги. Его профиль, освещённый слабым светом приборов, был сосредоточенным, но в уголках губ таилась едва заметная улыбка.

В салоне висела напряжённая тишина. Слышно было только, как мягко шуршат шины по свежевыпавшему снегу да как иногда скрипит рессора на ухабе.

Иван Павлович перевёл дыхание. Он не знал, что сказать. Спасибо? Слишком мало. Слишком просто. Эти двое только что вытащили его из самого сердца Особого отдела, рискуя, возможно, своими карьерами, а может быть, и жизнями. Они ворвались в кабинет, где решалась его судьба, и переломили ход событий одним своим появлением.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но не нашёл слов.

В этот момент Валдис повернул голову, мельком взглянул на него через плечо, и на его лице появилась та самая улыбка, что таилась в уголках губ. Она была тёплой, искренней, почти мальчишеской — такой неожиданной на этом суровом, привыкшем к опасностям лице.

— Ну что, Иван Палыч, — сказал он негромко, и голос его звучал мягко, почти по-домашнему, — вроде всё обошлось. Давай-ка, рассказывай. Как там у тебя? Я слышал, у тебя дочь родилась. Это правда?

Петров улыбнулся. Впервые за весь этот долгий, бесконечный день. Улыбка вышла усталой, но настоящей.

— Правда, — ответил он. — Лилия. Мы назвали её Лилией.

— Лилия, — повторил Валдис, пробуя имя на вкус. — Красиво. Как цветок.

— Именно, — кивнул Петров. — Анна настояла. Она сказала, что я когда-то давно принёс ей букет белых лилий. И она запомнила.

Шлоссер, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и повернул голову к Петрову. В его глазах блеснуло что-то, похожее на удивление.

— Романтик, значит, — сказал он своим сухим, колючим голосом. — А я думал, ты только с пробирками да скальпелями.

— Романтика и медицина, — улыбнулся Петров, — иногда пересекаются.

— Слышал бы это Каретников, — Шлоссер усмехнулся, — он бы ещё больше усомнился в твоей благонадёжности. Романтик в Особом отделе — это диагноз.

Валдис рассмеялся — громко, от души, запрокинув голову. Смех его разнёсся по салону, и даже Шлоссер, скривив губы, позволил себе подобие улыбки.

— Лилия, — снова сказал Валдис, уже серьёзнее. — Хорошее имя. Настоящее, светлое. Теперь у тебя есть ради кого жить. А не только ради этих твоих опилок и леденцов.

— И ради них тоже, — тихо ответил Петров. — Я хочу, чтобы она жила в мире, где не будет голода. Где не нужно будет бояться, что ребёнок умрёт от истощения. Где лекарства будут у всех, а не только у избранных.

— Амбициозно, — заметил Шлоссер. — Но если хоть половина того, что ты говорил Каретникову, правда…

— Это правда, — перебил Петров, и голос его стал твёрже. — Я не вру. Я покажу вам. Завтра я… пойду к Дзержинскому, и я докажу. Если он даст мне шанс.

Валдис посмотрел на него в зеркало заднего вида. Взгляд его был внимательным, серьёзным.

— Ты решил идти к Феликсу Эдмундовичу? — переспросил он.

— Нужно играть на опережение, — кивнул Иван Павлович. — Я должен перехватить инициативу. Пока они ещё не закрыли мне все пути.

В машине снова повисла тишина. Валдис переглянулся с Шлоссером. Тот коротко кивнул, словно что-то решая для себя.

— Хорошо, — сказал Валдис наконец. — На самом деле я тоже про это думал, была такая мыслишка. Я тебя проведу. У меня есть знакомый в приёмной Дзержинского. Может быть, он сможет нас пропустить. Но, Иван Палыч, — он понизил голос, — ты понимаешь, что если это не сработает, тебя уже никто не спасёт? Даже мы.

— Понимаю, — твёрдо ответил Петров.

Шлоссер молчал, глядя в окно. Потом вдруг повернулся к Петрову.

— Я ведь не для того, чтобы запугать тебя, говорю это…

— Я все понимаю, не переживай.

— Ты знаешь, — сказал он, — я не очень верю в людей. По своей работе я видел столько грязи, предательства, подлости, что мне стало казаться, что человек — это просто хищное животное на двух ногах. Но ты, Иван Павлович, — он на мгновение запнулся, подыскивая слова, — ты умудряешься меня переубеждать. Есть в тебе что-то… человеческое. Настоящее. Не знаю, как сказать.

Петров рассмеялся. Легко, свободно, словно с его плеч свалилась гора. Он смотрел на этих двоих — своих спасителей, своих друзей, — и чувствовал, как внутри разливается тепло.

— Спасибо, — сказал тихо Иван Павлович. — Я не знаю, как вас благодарить.

— Не надо, — отозвался Валдис. — Мы друзья. А друзья не благодарят.

— Потом нальешь нам по стакану, — добавил Шлоссер. — Когда всё закончится.

— Когда всё закончится? — улыбнулся Петров. — А когда это закончится?

— Не знаю, — честно ответил Валдис, поворачивая на площадь. — Наверное, никогда. Но это не важно. Главное — не сдаваться. Ты это умеешь. Этого достаточно.

Он припарковался у тротуара, заглушил двигатель. Перед ними возвышалось массивное здание с колоннами — резиденция ВЧК. В окнах горел свет. Некоторые работали даже ночью.

— Мы на месте, — сказал Валдис.

— Прямо сейчас? — удивленно воскликнул Иван Павлович.

— Только в это время и получится товарища Дзержинского застать одного. Ну так что, готов?

Иван Павлович глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле, но он чувствовал, что страх отступает, сменяясь решимостью.

— Готов, — ответил он. — Я готов.

Он открыл дверцу и вышел в холодный декабрьский воздух. Мороз обжёг лицо, но он почти не заметил этого.

Валдис и Шлоссер вышли следом. На секунду все трое замерли на тротуаре, глядя на освещённые окна.

— Пошли, — сказал Валдис. — Не будем заставлять себя ждать.

* * *

Дверь в здание ВЧК была массивной, обитой чёрной кожей, с тяжёлой бронзовой ручкой в виде львиной головы. Эффектно, ничего не скажешь. Иван Павлович взялся за неё, чувствуя, как холодный металл обжигает ладонь даже сквозь перчатку. Потянул на себя — дверь поддалась не сразу, со скрипом, словно нехотя впуская ночных гостей.

Внутри было тихо и сумрачно. Высокий вестибюль тонул в полумраке, лишь редкие керосиновые лампы на стенах отбрасывали жёлтые, дрожащие круги света на кафельный пол. Где-то вдалеке, за поворотом коридора, слышались шаги — ритмичные, спокойные, словно кто-то мерно расхаживал взад-вперёд.

— Идёмте, — сказал Валдис, жестом указывая вправо. — Здесь ближе.

Они двинулись по длинному коридору. Стены были выкрашены в тот же мрачный зелёный цвет, что и в кабинете Каретникова, но здесь он казался ещё более давящим, ещё более холодным. Слышно было, как где-то за стенами потрескивает старая проводка, как тикают часы в одной из комнат.

Шлоссер шёл сзади, держа руку в кармане пальто. Петров знал, что там — кобура. Валдис шёл впереди, уверенно и быстро, как человек, который знает каждый поворот этого лабиринта. Иван Павлович старался не отставать.

У массивной дубовой двери с табличкой «Приёмная председателя ВЧК» их остановил дежурный — высокий, плечистый мужчина в форме, с нашивками, которых Петров раньше не видел. Он окинул их троих цепким, профессиональным взглядом.

— Стойте. Кто такие? — голос был низким, безэмоциональным.

— Иванов, — коротко ответил Валдис, протягивая удостоверение. — У меня срочное дело к Феликсу Эдмундовичу.

Дежурный взял удостоверение, повертел в руках, заглянул в фотографию, потом снова на Валдиса.

— Феликс Эдмундович занят, — сказал он. — У него совещание. Приходите завтра.

— Не могу завтра, — твёрдо сказал Иванов. — Дело государственной важности. Личное распоряжение товарища Семашко.

Дежурный нахмурился, перевёл взгляд на Петрова, потом на Шлоссера.

— Кто эти?

— Со мной. Мои люди.

— У них нет пропусков.

— Я сказал — мои люди.

Дежурный помолчал, видно, взвешивая слова. Потом медленно кивнул.

— Ждите здесь. Я доложу. Как представить?

— Товарищ Петров, Иван Павлович, Шлоссер и Иванов.

Дежурный исчез за дверью. Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. В коридоре было холодно, и Петров чувствовал, как дрожит — то ли от мороза, то ли от напряжения. Он сжал кулаки, заставил себя дышать ровно.

— Держись, — тихо сказал Шлоссер. — Мы почти там.

Валдис стоял неподвижно, глядя на дверь, и в его позе чувствовалась та же стальная решимость, что и в кабинете Каретникова. Он готов был ждать сколько угодно.

Наконец дверь открылась, и дежурный вышел обратно. Лицо его было всё таким же непроницаемым.

— Феликс Эдмундович согласился вас принять, — сказал он. — Но только одного. Товарища Петрова.

Валдис открыл рот, чтобы возразить, но дежурный поднял руку, останавливая его.

— Приказ, товарищ Иванов. Не обсуждается.

Иван Павлович переглянулся с Валдисом. Тот на мгновение сжал челюсти, потом медленно кивнул.

— Странно конечно, но иди, — сказал он Петрову. — Мы подождём здесь.

— Если что-то пойдёт не так… — начал Шлоссер.

— Я справлюсь, — перебил Петров и шагнул к двери.

За ней начинался ещё один коридор — более узкий, с низким потолком, где свет керосиновых ламп почти не пробивал тьму. Дежурный молча шёл впереди, и Иван Павлович слышал только его шаги да собственное дыхание. Они прошли мимо нескольких закрытых дверей, свернули налево, потом направо. Доктор уже потерял счёт поворотам.

Наконец дежурный остановился у неприметной двери в конце коридора, постучал и приоткрыл её.

— Проходите, — сказал он.

Иван Павлович перешагнул порог и замер.

Кабинет был небольшим, но обставленным с той строгой простотой, которая выдавала привычку к порядку. Стол, два стула, старый сейф в углу, портрет Карла Маркса на стене. У окна, спиной к нему, стоял гость, товарищ Дзержинский был не один.

— Добрый вечер, — тихо произнес Иван Павлович, присматриваясь к гостю.

— И вам добрый, Иван Павлович, — кивнул Феликс Эдмундович. — Проходи, присаживайся. Вот знакомься… впрочем, вы уже знакомы.

Дзержинский кивнул в сторону гостя. Тот повернулся, и Иван Павлович на мгновение потерял дар речи… Каретников! Это был он, собственной персоной!

* * *

Это было неожиданно.

Иван Павлович замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от неожиданности. Он смотрел то на Дзержинского, то на Каретникова, и в голове его не укладывалось происходящее.

— Вы… — выдавил он, глядя на Каретникова. — Вы здесь? Но вы же… Допрос… Особый отдел…

Каретников не ответил. Он перевёл взгляд на Дзержинского, ожидая. Тот медленно подошёл к столу, сел, жестом приглашая Петрова занять место напротив. Каретников остался стоять у двери, сложив руки за спиной.

— Садитесь, Иван Павлович, — сказал Дзержинский. — У нас не так много времени. Вижу вы уже познакомились?

— Познакомились, — хмуро бросил Иван Павлович, угрюмо поглядывая на стоящего.

Потом опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени. Он переводил взгляд с одного на другого и не мог понять, что здесь происходит. Западня? Или что-то другое? Как же так…

Дзержинский перехватил его взгляд и едва заметно улыбнулся — той редкой, почти незаметной улыбкой, которая иногда появлялась на его худом лице.

— Вы удивлены, — сказал он. — Это понятно. Но то, что вы видите здесь, — это не западня, товарищ Петров. Скорее спасение.

— Ничего не понимаю… — осторожно ответил Иван Павлович.

Феликс Эдмундович кивнул на Каретникова.

— Он — мой человек. Работает под моим личным контролем. Всё, что он делал сегодня — допрос, угрозы, давление, — всё это было частью плана.

— Какого еще плана? — не понял Иван Павлович.

Каретников шагнул вперёд, и в его голосе, когда он заговорил, уже не было той ледяной официальности, что звучала в подвале Особого отдела.

— Иван Павлович, я должен был убедить всех, что я ваш враг, — сказал он. — В том числе и ваших врагов. Если бы я отнёсся к вам как к союзнику, если бы я снял все подозрения прямо сейчас, то через день вы были бы мертвы. Поэтому пришлось устраивать такой спектакль.

— Спектакль? — усмехнулся Иван Павлович.

На спектакль это вовсе не походило.

— Именно так. Я знаю, кто за вами охотится, — продолжил гость. — Я знаю, что кто-то стоит за Коробейниковым. Я знаю, кто-то приказал сжечь вашу установку. И я знаю, что эти люди уже готовят следующий шаг. Они хотят не просто остановить ваш проект — они хотят уничтожить вас. Физически.

Дзержинский слушал молча, глядя на Петрова своим внимательным, пронзительным взглядом. Когда Каретников закончил, он наклонился вперёд, опираясь руками о стол.

— Иван Павлович, — сказал он, — я знаю о вашей технологии. Я знаю, что вы добились успеха. Мне обо всем доложили. Я знаю, что ваш проект может спасти тысячи, а может быть, и миллионы жизней. Но я также знаю, что есть люди, которые хотят, чтобы этот проект никогда не был реализован.

Он помолчал, давая Петрову время переварить услышанное.

— Вокруг вас затягивается кольцо, — продолжил Дзержинский, и голос его стал тише, жёстче. — Враги повсюду. Они в Наркомпроде, в ВСНХ, и даже в ВЧК. Они умеют ждать, прятаться, наносить удары, когда вы меньше всего этого ожидаете. И если они узнают, что Каретников на вашей стороне, они уничтожат его. И тогда у вас не останется никого.

Иван Павлович сидел неподвижно, глядя на Дзержинского. Внутри него всё переворачивалось — страх, недоверие, надежда. Он смотрел на этих двоих — человека, который стоял у вершины власти, и человека, который час назад допрашивал его как преступника, — и пытался понять, можно ли им верить.

— Зачем вы мне всё это говорите? — спросил он наконец. — Зачем эта игра?

Дзержинский покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое.

— Понимаете, Иван Павлович, — сказал он. — Мы понимаем, что у нас и у вас есть враги. Мы А вот фамилий их… мы не знаем. Пока не знаем. Вот по этому поводу вот это все и…

— Так же это получается, что я вроде приманки? — вспылил Иван Павлович.

Каретников улыбнулся.

— Ну зачем вы так?

— Иван Павлович, — поддержал его Дзержинский. — Я читал ваши расчёты, видел ваши образцы. Я знаю, что это не пустые слова. И я не могу позволить, чтобы такие люди, как вы, гибли из-за интриг и подлости.

Он поднялся, подошёл к окну, глядя на ночной город.

— У вас есть враги, — сказал он, не оборачиваясь. — Сильные враги. Люди, которые готовы на всё, чтобы ваш проект провалился. Но у вас есть и союзники. Мы.

Он повернулся, и в его глазах блеснула сталь.

— Я помогу вам. Но вы должны мне доверять. Полностью. Безоговорочно. И делать то, что я скажу. Даже если вам это покажется странным или опасным.

Петров молчал, глядя на него. Потом перевёл взгляд на Каретникова. Тот стоял у двери, сложив руки за спиной, и ждал.

— Хорошо, — сказал Петров наконец. — Я согласен. Но что же нужно делать?

Дзержинский кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Тогда слушайте, — сказал он. — У нас мало времени.