Утро в Шереметьевской больнице было тихим и светлым. За окнами, покрытыми морозными узорами, занимался бледный декабрьский день. Солнце, редкий гость в эти предрождественские недели, робко пробивалось сквозь облака, заливая палату холодным, но чистым светом.

Иван Павлович стоял у окна и смотрел на снежный сад за стеклом. Руки его были заложены за спину, плечи расправлены. Он уже не чувствовал той свинцовой усталости, что навалилась на него после операции. Прошло два дня. Два долгих, напряжённых дня, которые он провёл в больнице, почти не отходя от жены.

Позади него, в корзинке, стоящей на тумбочке, посапывала маленькая девочка. Она была крошечной — не больше рукавички, — и когда Иван Павлович смотрел на неё, у него сжималось сердце. Прядь светлых волос, пухлые щёчки, кулачки, сжатые у подбородка. Она была совершенством. Его дочь.

— А я уже имя придумала, — улыбнулась Анна. — Хотела с тобой посоветоваться.

Иван Павлович присел на край кровати, взял её за руку. Пальцы её были холодными, но он чувствовал в них силу. Ту самую силу, которая помогла ей выжить там, на операционном столе.

— И какое же имя выбрало твоё сердце? — спросил он тихо.

Анна посмотрела на корзинку, где безмятежно спала их дочь. Лицо её осветилось мягкой, почти таинственной улыбкой.

— Лилия, — сказала она. — Я хочу назвать её Лилией.

Иван Павлович замер. Он посмотрел на жену, потом на дочь, потом снова на жену.

— Лилия? — переспросил он. — Как цветок?

Анна Львовна кивнула и вдруг улыбнулась той улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала себя виноватой, но была готова стоять на своём до конца.

— Я знаю, это старомодно, — сказала она. — Знаю, что сейчас модно давать другие имена. Революционные. Искры там, Люции, Даздрапермы… Но я не могу. Я смотрю на неё, и вижу только цветок. Белый, нежный, чистый. Она такая маленькая, такая хрупкая… и такая сильная. Как лилия, которая пробивается сквозь снег.

Петров молчал. Анна заговорила быстрее, словно боялась, что он перебьёт:

— И потом, у меня есть причина. Помнишь, когда мы только поженились, ты принёс мне букет. Ты тогда был такой смешной — в этом старом пальто, с мокрыми от дождя волосами и букетом, который едва помещался в дверях. Там были лилии. Белые, с жёлтой сердцевиной. Я запомнила их навсегда. И я подумала тогда: если у нас когда-нибудь будет дочь, я назову её в честь этих цветов.

Петров вспомнил. Тот день. Маленькая квартирка на Сретенке. Дождь за окном. Он стоял перед Анной, сжимая в руках мокрые стебли, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Она тогда рассмеялась, взяла букет, поставила в вазу — самую красивую, которую смогла найти, — и сказала: «Ты — дурак. Но я тебя люблю».

— Лилии… — повторил он, пробуя имя на вкус. — Лилия Ивановна.

— Не нравится? — Анна нахмурилась.

— Нравится, — он улыбнулся. — Очень нравится. Как цветок. Нежный и сильный.

— Правда? — в голосе её послышалась надежда.

— Правда, — он сжал её пальцы. — Лилия. Белая лилия. Это красиво. Это по-настоящему красиво. И она похожа. Посмотри — совсем как цветок.

Они оба повернули головы к корзинке. Маленькая девочка заворочалась во сне, сморщила носик, потом снова успокоилась. Свет от лампы падал на её пухлые щёчки, на светлый пушок на макушке. Она и в самом деле была похожа на нежный, только что распустившийся бутон.

— Лилия, — снова прошептала Анна. — Моя маленькая лилия.

Петров наклонился, поцеловал жену в лоб.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет Лилия. И знаешь что?

— Что?

— Когда я вернусь — а я вернусь, слышишь? — я принесу ей букет белых лилий. Самых красивых, какие найду в Москве. И поставлю их рядом с её кроваткой.

Анна прикрыла глаза. Слёзы снова выступили на её ресницах, но она улыбалась. Улыбалась сквозь них.

— Не надо тратиться, — прошептала она.

Он встал, ещё раз посмотрел на дочь, на жену.

— Лилия, — сказал он. — Хорошее имя.

— Ваня, — прошептала она, — ты опять не отдыхаешь.

— Да разве мне отдыхать надо? — улыбнулся он в ответ, подходя к кровати. — Это тебе надо сил набираться. А я… Просто встал пораньше. Поглядеть на вас.

— Смотри, какая она, — Анна Львовна кивнула на корзинку. — Твоя копия.

— Моя? — удивился Петров. — А мне кажется — твоя. Те же глаза, тот же нос…

— Нос? У неё ещё и носа-то нет. Одна пуговка.

— Пуговка, — рассмеялся Иван Павлович, — но моя.

Они помолчали, глядя на дочь. В палате было тепло, пахло чистым бельём и чем-то сладковатым — лекарствами. Керосиновая лампа на столе горела ровным, спокойным светом.

— Ваня, — сказала Анна тихо, — ты не жалеешь? Что тогда не пошёл на совещание?

Он повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Ни секунды.

— Но ты столько работал. Столько сил потратил. И всё могло пойти прахом.

— Моя работа, — он сжал её пальцы, — это ты. И она. Всё остальное — вторично. Если бы я поехал на то совещание, а тебя бы не стало… я бы никогда себе этого не простил. Никогда.

Анна Львовна покачала головой.

— Ты такой же, как всегда. Упёртый.

— Упрямый.

Она слабо рассмеялась, и от этого смеха у него на душе стало легче.

Из коридора послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, ритмичные.

Иван Павлович насторожился. Это звук ему совсем не понравился. Медсестры так не маршируют, да и врачи тоже — знают, что в палатах разные больные, в том числе и тяжелые, и каждый шум может потревожить сон. А тут… не шаги, а марш настоящий. Значит, не местные.

Шаги приближались.

Дверь распахнулась без стука.

В проёме стояли двое. Мужчины. Оба в кожаных тужурках, с кобурами на поясе. Лица напряжённые. Тот, что стоял впереди, был высоким, с узким, бледным лицом и глубоко посаженными глазами. Второй, пониже, держал в руках папку с бумагами. Взгляд его был цепким, колючим — он обвёл палату, остановился на Иване Павловиче, потом на женщине, потом снова на нем.

— Товарищ Петров? — голос высокого был сухим и официальным, без малейшей эмоции. — Иван Павлович?

Доктор медленно поднялся со стула. Он узнал эту выправку. Не милиция и не ЧК в обычном понимании. Особый отдел.

— Да, я Петров, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто вы?

Высокий шагнул в палату, жестом остановив напарника у двери. Он вытащил из кармана удостоверение, протянул Петрову.

— Старший уполномоченный Особого отдела ВЧК Каретников, — сказал он. — Мы должны изъять вас для допроса.

Эта глупая фраза «изъять вас для допроса», словно вещь, заставила Ивана Павловича невольно улыбнуться. Только вот Анна Львовна юмора не поняла.

— Ваня…

— Тихо, гражданочка, — тут же оборвал ее второй.

— На каком основании? — спросил Иван Павлович.

— Товарищ Петров, вам известны материалы проверки по вашему делу? — голос Каретникова стал тише. — Мы имеем сведения о вашей антисоветской деятельности. В частности, о попытке сознательного саботажа продовольственной политики государства. Есть также данные о ваших контактах с враждебными элементами. Прошу не усложнять. Мы должны доставить вас для беседы. Немедленно.

— Ваня! — Анна Львовна приподнялась на постели. Лицо её побелело ещё сильнее. — Ваня, что происходит? Кто эти люди?

— Всё в порядке, Аннушка, — сказал он, обернувшись к ней. — Всё хорошо. Это просто… проверка. Ошибка. Я сейчас всё выясню. Ты главное не переживай.

Каретников молчал, глядя на Петрова.

— У вас есть несколько минут, чтобы попрощаться, — сказал он сухо. — Затем мы должны ехать.

Анна Львовна посмотрела на мужа широко распахнутыми глазами.

— Ваня, — прошептала она, — что я скажу дочери? Если ты… Если они…

— Тихо, — он подошёл к кровати, сел на край, взял её за руку. — Тихо, милая. Слушай меня. Слушай внимательно. Ты останешься здесь. Будешь лежать и поправляться, кормить Лилию. И ждать меня. Я вернусь. Слышишь? Я обещаю. Я вернусь.

— Я боюсь, — сказала она. — Я так боюсь за тебя, Ваня.

— Не надо бояться, — он улыбнулся той улыбкой, которую надевают врачи перед тяжёлой операцией. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Помнишь?

Она кивнула, и слёзы потекли по её щекам.

Петров отпустил её руку, поднялся. Подошёл к корзинке, где спала маленькая Лилия. Она даже не проснулась от шума. Только сморщила носик, словно пыталась понять, что происходит, и снова провалилась в тихий, безмятежный сон.

Он наклонился, поцеловал её в лобик. Кожа была тёплой, мягкой, пахла молоком. Он задержал дыхание на мгновение, запоминая этот запах. Потом повернулся к двери, где ждали Каретников и его напарник.

— Я готов.

Каретников кивнул и посторонился, пропуская Петрова в коридор. Дверь палаты бесшумно закрылась за ним.

В коридоре было холоднее. Падал скупой свет из высоких окон, тускло блестели плитки пола. Двое конвойных ждали, держа руки в карманах.

— Ваше пальто, товарищ Петров, — сказал Каретников. — Возьмите. На улице мороз.

Иван Павлович взял пальто с вешалки, накинул на плечи. Застегнул пуговицы — руки слегка дрожали, но он справился. Накинул шарф, надел шапку. И — в последний раз обернулся. Посмотрел на дверь палаты. Там осталась Анна.

— Идёмте, — сказал Каретников.

Они двинулись по коридору. Гулко застучали каблуки. Мимо прошла медсестра — бросила на Петрова испуганный взгляд и отвернулась. У лестницы стоял профессор Вартанян. Он посмотрел на процессию, лицо его было мрачным. Не спросил ни слова, даже не кивнул.

На выходе из приёмного покоя Петров вздохнул, втянул колючий декабрьский воздух. У крыльца, в морозной дымке, стоял чёрный, лакированный «Паккард». Двигатель работал на холостых оборотах, из выхлопной трубы валил белый пар.

Каретников открыл заднюю дверцу.

— Садитесь.

Иван Павлович перевёл дыхание. Всё. Назад дороги нет. По крайней мере, сейчас.

Он сел в машину.

На заднем сиденье его уже ждали.

* * *

Кабинет, куда его привели, находился в подвальном полуэтаже старого здания на Большой Лубянке. Сырые стены, выкрашенные в мрачный зелёный цвет, пахли известкой и чем-то кислым. Единственное окно под самым потолком пропускало скудный свет, и керосиновая лампа на столе горела вполнакала, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени.

Иван Павлович сидел на жёстком деревянном стуле. Напротив него, за массивным столом, расположился Каретников. Его напарник — Петров запомнил фамилию, Жуков, — стоял у двери, сложив руки на груди. Молчал. Наблюдал.

— Итак, товарищ Петров, — Каретников раскрыл папку, которую принёс с собой, и медленно перелистнул несколько страниц. — Начнём по порядку.

— Я готов ответить на все вопросы, — сказал Петров, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я хотел бы знать, в чём именно меня обвиняют.

Каретников поднял на него глаза. В них не было злобы. Вообще ничего. Только профессиональное, выверенное спокойствие.

— Обвиняют? — переспросил он. — Пока вас никто не обвиняет, товарищ Петров. Это беседа. Дружеская беседа. Мы просто хотим прояснить некоторые обстоятельства.

— Какие именно?

Каретников перевернул ещё один лист, пробежал по нему глазами.

— Вы — врач. Специалист по хирургии. Вы работаете в Наркомздраве, под началом товарища Семашко. Так?

— Так.

— Однако в последнее время вы занимаетесь чем-то, что выходит далеко за пределы вашей врачебной деятельности. Вы предлагаете правительству проекты… как бы это сказать… альтернативного продовольственного обеспечения. Так?

— Да, — Петров кивнул. — Я предлагаю технологию получения пищевой глюкозы из непищевого сырья. Из корней рогоза, из опилок, из соломы. Это позволит…

Каретников поднял руку, останавливая его.

— Мы не об этом, товарищ Петров. Мы о том, каким образом вы пришли к этим идеям.

Петров замер. Вопрос был неожиданным.

— Как пришёл? — переспросил он. — По поручению Семашко…

— Это понятно, — перебил его Каретников. — Кто подсказал сами идеи?

— Никто не подсказывал. Я подумал. Поразмыслил. Изучил литературу. Провёл расчёты. Потом проверил на практике.

— Проверили? — Каретников приподнял бровь. — И как, проверка прошла успешно?

— В целом, да. Мы получили образцы чистой глюкозы. Сделали пробную партию сиропа и леденцов. Продукт пригоден для употребления в пищу.

— Постойте, — остановил его Каретников. На лице впервые отразилось что-то вроде удивления. — Леденцы?

И усмехнулся, глядя на своего коллегу.

— Вы что, голод решили конфетами победить?

— В стране действительно голод, — стараясь держать себя в руках, произнес Иван Павлович. — Это ни для кого не секрет. Люди умирают от истощения. Особенно дети и старики. Мы ждём урожая, но урожай будет только через полгода.

Каретников слушал, не перебивая.

— Я не могу заставить вырастить пшеницу зимой, — продолжал Петров. — Я не могу отменить мороз, не могу ускорить лето. Но я могу сделать то, что не требует солнца и земли. Я могу превратить то, что лежит у нас под ногами, в еду. И да, это именно леденцы. Маленькая вещь. Прозрачная, сладкая, почти ничего не весит. Может быть, смешная. Но в этом леденце — глюкоза. Чистая глюкоза, которую мы получили из опилок и корней рогоза. Из того, что никто не ест. Из того, что растёт в реках, в болотах, в лесах. Везде, где есть вода и трава. Понимаете?

Каретников не ответил, но и не перебил.

— Опилки, — продолжал Петров. — Солома. Стебли камыша. Всё, что мы выкидываем, всё, что идёт на растопку, на удобрение, на мусор, — всё это содержит целлюлозу. Целлюлоза — это тот же сахар. Только связанный, сложный, нерастворимый. Но мы научились его развязывать. Мы научились распутывать эти цепи, превращать их в простую глюкозу — в ту самую, что нужна организму для жизни.

Он шагнул ближе к столу, глядя в глаза Каретникову.

— Один человек может съесть за день горсть леденцов и вполне продержаться. Неделю. Две. Пока не появятся другие продукты. Ребёнок, больной, старик — они могут глотать глюкозный сироп. А, это не заменит полноценную еду навсегда. Но это даст время. Время, чтобы дожить до весны, и чтобы не умереть прямо сейчас.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как шипит керосиновая лампа да как где-то в коридоре мерно тикают часы.

Каретников откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он смотрел на Петрова долго, изучающе. Потом медленно качнул головой.

— Вы хотите сказать, товарищ Петров, что мы можем кормить людей деревом? — переспросил он с интонацией, в которой слышалось сомнение, смешанное с недоверием. — Из опилок делать сахар? Вы это серьёзно?

— Совершенно серьёзно, — ответил Петров, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Технология существует. Она не моя — я лишь адаптировал её к нашим условиям. В Европе её уже используют. В Германии, например, из древесины делают корм для скота и глюкозу для производства. Мы можем сделать то же самое, только не для коров, а для людей.

— Для людей, — Каретников повторил это слово с какой-то странной интонацией, будто пробовал его на вкус. — Вы предлагаете кормить людей опилками?

— Я предлагаю, — твёрдо сказал Петров, — не дать им умереть с голоду. Поверьте, когда человек стоит перед выбором — съесть сладкий леденец из опилок или умереть, — он не будет разбираться, из чего этот леденец сделан. Он будет благодарен, что может держать ложку и глотать.

— И где эти образцы сейчас? — спросил Каретников.

Петров почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он понимал, куда клонит Каретников. Тот искал слабое место. И нашёл. Но на этот раз Иван Павлович был готов.

— Они здесь, — сказал он и полез во внутренний карман пальто.

Каретников поднял бровь, следя за его движениями. Жуков за спиной насторожился, но Петров не обращал на него внимания. Он вытащил небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой, и положил его на стол. Мешочек звякнул о деревянную столешницу.

— Что это? — спросил Каретников, не сводя глаз с мешочка.

— Образцы, — ответил Петров. — Я всегда ношу их с собой. На всякий случай. Как выяснилось, не зря.

Он развязал бечёвку, выложил на стол несколько янтарных, прозрачных леденцов и небольшую стеклянную банку с густым золотистым сиропом. Леденцы скатились по зелёному сукну, остановились у самого края стола. Свет керосиновой лампы заиграл в их гранях, и они засветились изнутри тёплым, медовым светом.

Каретников смотрел на леденцы, не двигаясь. Его лицо оставалось непроницаемым, но Иван Павлович заметил, как он на мгновение задержал дыхание.

— Это и есть ваши знаменитые леденцы? — спросил Каретников.

— Они самые, — Петров взял один леденец, поднёс к свету. — Глюкоза. Чистая, пищевая. Получена из опилок и корней рогоза. Без примесей, без горечи. Сладкая, как сахар. И питательная.

Он протянул леденец Каретникову.

— Попробуйте.

Каретников посмотрел на леденец, потом на Петрова. В его глазах мелькнула та профессиональная настороженность, которая отличала людей его профессии. Он усмехнулся — холодно, с едва заметной иронией.

— Вы хотите, чтобы я съел это? — переспросил он. — Товарищ Петров, вы, наверное, шутите. Откуда мне знать, что там внутри? Может быть, вы решили избавиться от меня таким оригинальным способом?

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Вы меня отравить хотите, что ли?

Петров выдержал его взгляд. Внутри всё кипело, но он заставил себя сохранять спокойствие.

— Я понимаю ваши сомнения, — сказал он. — Если бы я был на вашем месте, я бы тоже усомнился. Но я не пытаюсь вас отравить. Я пытаюсь вам доказать, что моя технология работает. И лучший способ доказать это — дать вам попробовать продукт самому.

Он посмотрел на леденец в своей руке. Потом, не раздумывая, отправил его в рот. Раздался тихий хруст — прозрачная карамель раскололась на мелкие кусочки. Петров медленно прожевал, проглотил. Потом повернулся к Каретникову и улыбнулся.

— Как видите, я жив. И даже не задыхаюсь. Сладко, между прочим. Очень сладко. С чаем было бы, конечно, лучше.

Каретников смотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать. В его глазах мелькнуло что-то — возможно, удивление, возможно, недоверие, переходящее в любопытство.

— Вы действительно съели это? — пробормотал он.

— Действительно, — подтвердил Петров. — И чувствую себя прекрасно. Потому что знаю: это не яд. Это еда. Настоящая, полезная, калорийная еда. И если вы дадите мне шанс, я смогу накормить ею тысячи людей. Миллионы.

Он взял ещё один леденец с зелёного сукна, снова протянул Каретникову.

— Попробуйте.

Каретников медленно протянул руку, взял леденец. Повертел его в пальцах, рассматривая на свет. Янтарная прозрачная карамель поблёскивала в тусклом свете лампы, отбрасывая на его ладонь тёплый отсвет.

— Из опилок, говорите? — спросил он с сомнением в голосе.

— Из опилок. И из корней водных растений. Химия, товарищ Каретников. Простая и доступная. Ничего такого, чего не мог бы сделать любой грамотный технолог.

Каретников поднёс леденец к носу, понюхал. Потом, всё ещё колеблясь, лизнул его краешек. На мгновение его лицо застыло. Потом он медленно сунул леденец в рот. Раздался тихий хруст. Каретников прожевал, проглотил. Помолчал, прислушиваясь к ощущениям.

— Сладко, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — Действительно сладко. Как сахар.

— Даже лучше, — улыбнулся Петров. — Глюкоза усваивается организмом быстрее обычного сахара. Она даёт энергию сразу, без задержки. Для голодающего человека — это спасение. Леденцы можно есть так, сироп добавлять в еду, повышая ее каллорийность.

Каретников смотрел на него долгую секунду. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробовал. И я признаю: это действительно сладко. Но, — он поднял палец, — одно дело — съесть один леденец. И совсем другое — накормить целую страну.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Каретников уже открыл рот, чтобы продолжить допрос, когда дверь распахнулась с такой силой, что ручка со звоном ударилась о стену.

На пороге стояли двое. Валдис Иванов — в своём неизменном кожаном пальто, с перекинутым через плечо ремнём кобуры, — и Максим Шлоссер, сухой, костлявый, с глазами-буравчиками, которые, казалось, прожигали стены насквозь.

— Товарищ Каретников, — голос Иванова был ледяным, без приветствия, без лишних эмоций. — На каком основании здесь находится товарищ Петров?

Каретников поднялся из-за стола. Лицо его оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень раздражения.

— Иванов, — сказал он ровно. — Не ожидал вас здесь увидеть. Вы, кажется, работаете в другом отделе.

— Работаю, — согласился Валдис, не двигаясь с места. — И я задал вам вопрос. На каком основании здесь находится мой товарищ?

Жуков за спиной Каретникова напрягся, но не сделал ни шагу. Шлоссер, стоя у двери, лениво положил руку на кобуру — не угрожая, скорее обозначая присутствие.

Каретников перевёл взгляд с Иванова на Петрова, потом снова на Иванова. Он медленно сел обратно в кресло.

— Товарищ Петров не задержан, — сказал Каретников. — Он приглашён для беседы. Добровольно.

— Добровольно? — переспросил Иванов, и бровь его поползла вверх. — Вы изъяли его из больницы, где лежит его жена, только что родившая ребёнка. Вы привезли его сюда, в подвал, без повестки, без санкции прокурора. И вы называете это «добровольно»?

— Он мог отказаться, — холодно ответил Каретников.

— Мог, — согласился Иванов, делая шаг вперёд. — Но он — честный человек. Он не отказывается от ответственности. А вы это используете.

Каретников скрестил руки на груди.

— Что вам нужно, Валдис? Я веду допрос в рамках своих полномочий. Это не ваша епархия.

— Это не допрос, — перебил Шлоссер, заговорив впервые. — Это незаконное задержание гражданина, у которого нет ни одной подтверждённой статьи. Товарищ Петров работает в Наркомздраве, он лично знаком с товарищем Лениным, и у него есть связи в Совнаркоме.

Каретников поморщился, словно от зубной боли.

— Я выполняю свою работу, — сказал он. — У меня есть информация. Сведения. Я должен проверить их.

— Вы должны соблюдать закон, — Иванов шагнул к столу, опёрся ладонями о столешницу и наклонился вперёд. — Скажите мне прямо: есть у вас ордер на арест товарища Петрова?

Каретников молчал.

— Есть постановление суда?

Молчание.

— Есть хоть одна бумага, которая даёт вам право держать его здесь дольше, чем он согласен сидеть?

Каретников перевёл взгляд на папку, лежащую перед ним. Потом поднял глаза на Иванова.

— Нет, — сказал он коротко. — Но я могу оформить всё в течение часа.

— Оформляйте, — кивнул Иванов. — Но пока вы не оформили — отпустите его. Он нужен своей семье. Он нужен своей работе. И он нужен нам.

Каретников сжал челюсти. Жуков за его спиной зашевелился, но Шлоссер бросил на него короткий взгляд, и тот замер.

— Вы понимаете, что вмешиваетесь в работу Особого отдела? — спросил Каретников.

— Я понимаю, что вмешиваюсь в незаконное задержание, — Иванов выпрямился, поправил кобуру. — Разница есть, согласитесь.

Каретников долго смотрел на него. Потом медленно перевёл взгляд на Петрова.

— Вы хотите уйти? — спросил он, и вопрос прозвучал почти как издевательство.

Иван Павлович поднялся. Ноги слегка дрожали, но он заставил себя стоять ровно.

— Безусловно.

Каретников покивал, словно обдумывая его слова. Потом перевёл взгляд на Иванова.

— Хорошо, — сказал он равнодушно. — Забирайте своего товарища. Но, Валдис, — он поднял палец, — это не значит, что дело закрыто.