Иван Павлович незаметно для себя задремал. Усталость, накопившаяся за несколько бессонных суток, взяла своё — несмотря на всё напряжение и тревогу, которая не отпускала его ни на минуту. Он сидел на стуле рядом с кроватью Анны, держа её за руку, и веки его тяжелели, становились свинцовыми. Он пытался бороться со сном, встряхивал головой, тёр глаза, но тело отказывалось подчиняться.

Наконец, он провалился в липкую, тягучую дремоту — не сон, скорее забытье, где всё плыло и смешивалось. Ему снилась Волга, летняя, жаркая, и Анна, стоящая на берегу, смеющаяся, с распущенными волосами. Она махала ему рукой, звала к себе, и он шёл к ней по воде, но вода становилась всё глубже, тяжелее, и он не мог дойти.

А потом — резко, как удар, — что-то изменилось.

Иван Павлович очнулся мгновенно, словно его толкнули. Сердце заколотилось где-то в горле, в голове зашумело. Он не понял сразу, что его разбудило, но что-то было не так. Что-то изменилось в дыхании Анны — оно стало короче, поверхностнее, с каким-то тревожным, прерывистым звуком.

Он вскинул голову, посмотрел на жену. Лицо её было бледным — бледнее, чем раньше, почти серым. Губы побелели, и на висках выступила испарина, мелкая, холодная.

— Анна? — позвал он, сжимая её руку. — Аннушка, ты слышишь меня?

Она не ответила. Только дыхание её стало ещё чаще, ещё поверхностнее.

Петров вскочил, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна паники. Он приложил ладонь к её лбу — холодный, влажный. Потом — к шее, проверяя пульс. Слабый, нитевидный, почти неощутимый.

— Чёрт, — выдохнул он.

Проспал!

Он оглянулся на дверь, и в то же мгновение заметил пятно на простыне. Тёмное, расплывающееся, увеличивающееся на глазах. Кровь.

— Анна! — крикнул он, но она не открыла глаз. — Анна, держись! Я сейчас!

Он выбежал в коридор, почти не помня себя. Голос его сорвался, когда он закричал:

— Врача! Срочно! Врача!

Из сестринской выскочила молодая медсестра, испуганная, с круглыми глазами.

— Что случилось, товарищ Петров?

— Кровотечение! — выдохнул он. — У жены началось кровотечение! Быстро позовите профессора Вартаняна! И ассистента! Живо!

Сестра бросилась бежать, на ходу что-то крича коллегам. Петров вернулся в палату, сел на край кровати, взял жену за руку.

— Анна, милая, слышишь меня? — проговорил он. — Доктор сейчас придёт. Всё будет хорошо. Ты только держись. Пожалуйста, держись.

Но она не отвечала. Дыхание её стало совсем слабым, почти неслышным.

Через две минуты в палату вбежал Вартанян — с засученными рукавами, без халата, видно, его подняли с места. Лицо старого профессора было сосредоточенным, тревожным. Он подошёл к кровати, отодвинул Петрова, быстро проверил пульс, поднял веки Анны, заглянул в глаза, потом откинул простыню.

Пятно крови расплылось уже почти на пол-простыни. Тёмная, густая кровь сочилась из-под одеяла, пропитывая матрас.

— Черт побери! — выругался Вартанян впервые за всё время. — Внутреннее кровотечение.

Он повернулся к сестре, которая вбежала следом:

— Кровь! Готовьте переливание! И вызывайте хирурга! Немедленно!

— Но, профессор, все хирурги в соседнем корпусе, на вызове…

— Тогда звоните! Бегом!

Вартанян снова повернулся к Петрову, который стоял как вкопанный, глядя на кровь на простыне.

— Иван Павлович, вы должны держать себя в руках, — сказал он резко. — Я буду делать операцию. Срочное кесарево сечение. Без промедления. Если она потеряет ещё столько же крови — мы её не спасём. Вы меня понимаете?

— Я понимаю, — перебил Петров. — Я сам хирург. Я понимаю риски. Но я также знаю, что если мы не сделаем операцию сейчас, она умрёт. Ребёнок тоже. Так что…

Он перевёл дыхание, сжал кулаки. И вдруг выпалил:

— Я буду ассистировать.

Вартанян удивлённо поднял бровь. Он посмотрел на Петрова долгим, изучающим взглядом, потом покачал головой:

— Исключено, Иван Павлович. Это ваша жена. Вы не можете оперировать собственную жену. Это против всех правил, против этики, против здравого смысла. Вы будете мешать. Вы потеряете хладнокровие. Да вы все и сами прекрасно знаете, что я вам говорю.

— Я хирург, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Я оперировал сотни людей. На фронте — раненых, в госпиталях — тяжелейшие случаи. Я знаю, что делаю.

— Это другое, — возразил профессор. — Это ваша семья. Ваша жена. Вы не сможете мыслить трезво, когда на столе будет лежать она.

— Смогу, — Петров шагнул вперёд. — Профессор, я понимаю ваши сомнения. Я понимаю, что это нарушение всех норм. Но посмотрите на меня. — Он развёл руки, показывая, что не дрожит. — Я стою перед вами. Я собран. Я знаю, что нужно делать. Я буду помогать.

— А если вдруг нужно будет сделать… выбор? Вы понимаете, о чем я. Вы врач и точно знаете, о чем я говорю.

— Я понимаю, — кивнул доктор.

— Бывает так, что врач должен сделать выбор, очень непростой выбор. А когда на столе собственная жена…

— Я все понимаю, — с нажимом повторил Иван Павлович. — Поверьте, я не буду помехой. Выбор будет сделан с учетом обстановки и наилучшего исхода.

Последние слова, не смотря на свою сухость, дались ему очень тяжело.

Вартанян молчал, глядя на Ивана Павлович. Потом переглянулся с сестрой. Та пожала плечами.

— Вы рискуете, Иван Павлович, — сказал профессор. — Если что-то пойдёт не так — вы будете винить себя до конца жизни. Вы это понимаете?

— Понимаю, — кивнул Петров. — Но если я не пойду, я буду винить себя ещё больше. Потому что я могу помочь. Я знаю, как это делается. Я делал это сотни раз. Разница только в том, кто лежит на столе.

Он шагнул к Вартаняну, заглянул в глаза старому профессору:

— Я не прошу вас отдавать мне скальпель. Я не прошу вас доверить мне всю операцию. Я прошу разрешить мне быть рядом. Держать инструменты, подавать зажимы, держать края раны. Я буду делать то, что вы скажете. Я буду вашими руками. Только дайте мне быть там. Пожалуйста.

Голос его дрогнул на последнем слове, но он сдержался. Не позволил себе заплакать.

Вартанян смотрел на него долгую, тягучую секунду. Потом перевёл взгляд на дверь палаты, за которой лежала Анна Львовна. Помолчал.

— У нас нет времени спорить, — сказал он наконец. — Кровотечение усиливается с каждой минутой. Если мы будем ждать ещё десять минут — будет поздно.

Он помолчал, и лицо его стало жестче.

— Хорошо, Иван Павлович. Вы идёте со мной. Но вы делаете только то, что я говорю. Никакой самодеятельности. Никаких попыток взять управление на себя. Вы — мои руки, и только руки. Вы меня поняли?

— Понял, — выдохнул Петров. — Спасибо, профессор. Спасибо.

Вартанян покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое — уважение, наверное, или понимание.

— Идите переодеваться, — сказал он. — У вас три минуты. И, Иван Павлович…

— Да?

— Если вы почувствуете, что не справляетесь, что руки начинают дрожать, что вы теряете концентрацию — вы немедленно выходите. Без разговоров. Вы меня поняли?

— Понял, — повторил Петров, и в голосе его появилась уверенность. — Но я справлюсь. Я должен.

Он развернулся и почти побежал к раздевалке, на ходу расстёгивая пуговицы пиджака.

А Вартанян остался стоять в коридоре, глядя ему вслед, и тихо сказал себе под нос:

— Да поможет нам Бог. Потому что это будет самая сложная операция в моей жизни.

* * *

Операционная… Сколько раз заходил в подобные Иван Павлович? Не счесть. Заходил свободно, без страха, привычно, даже буднично. Но вот сейчас занервничал. Да так, что затряслись руки. Пришлось прятать их, чтобы Вартанян не увидел, а то прогонит еще.

Керосиновые лампы горели ярко, отбрасывая на белые стены желтоватый, живой свет. Инструменты были разложены на стерильных салфетках — скальпели, зажимы, иглодержатели, ножницы. Всё было готово. Всё, кроме одного.

Петров стоял у операционного стола, и сердце его колотилось так сильно, что он слышал удары крови в висках. Под маской лицо горело, ладони вспотели. Он смотрел на жену — бледную, безжизненную, с закрытыми глазами, — и внутри всё сжималось от страха.

Анна Львовна лежала под наркозом. Дыхание её было ровным, но слабым. Сестра уже несколько раз проверила пульс на запястье — нитевидный, почти неощутимый. Рядом с операционным столом стоял допотопный ртутный тонометр, который Вартанян велел притащить из соседнего кабинета. Старшая сестра каждые три минуты накачивала манжету, слушала тоны и громко объявляла цифры.

— Давление? — спросил Вартанян, натягивая перчатки.

— Восемьдесят на пятьдесят, — ответила сестра, снимая фонендоскоп. — Падает.

— Начинаем, — сказал профессор, беря скальпель. — Иван Павлович, вы справа. Держите края раны.

Петров шагнул ближе, принял инструменты. Руки его дрожали, но он сжал зубы, заставил себя успокоиться.

Вартанян взял скальпель, окинул взглядом живот Анны Львовны, прикидывая линию разреза, и уже занёс руку, чтобы сделать вертикальный надрез — длинный, классический, от пупка до лобка, как учили в медицинских учебниках ещё до революции.

— Стоп! — резко сказал Петров, хватая его за запястье. — Профессор, не надо!

Вартанян замер, поднял глаза. Взгляд его был удивлённым, почти возмущённым.

— Что такое, Иван Павлович? Вы мне руку ломаете!

— Простите, — Петров отпустил его руку, но продолжал стоять между профессором и операционным столом. — Но только не вертикальный разрез. Поперечный. По линии живота. Так лучше.

Вартанян посмотрел на него так, будто тот сказал какую-то нелепость. Даже маска не могла скрыть его изумления.

— Поперечный? — переспросил он с такой интонацией, будто услышал что-то несусветное. — Иван Павлович, я понимаю, что вы волнуетесь, но…

— Профессор, — Петров шагнул ближе, заглядывая в глаза старому хирургу, — я знаю, что говорю. Поперечный разрез — чуть выше лобка, по естественной складке кожи. Мышцы расходятся без повреждения, заживление идёт быстрее, швы меньше натянуты. И самое главное — меньше кровопотеря.

— Где… вы такое видели? — нахмурился Вартанян. — Я сорок лет делаю классический разрез. Только так. Все хирурги делают так. Это надёжно, проверено.

— В Европе уже делают поперечный, — соврал иван Павлович. — Я читал работы Пфанненштиля, я знаю эту технику. Вертикальный разрез — это прошлый век, профессор. Он оставляет большой рубец, мышцы травмируются, послеоперационные грыжи — в разы чаще. А здесь, — он указал на живот Анны, — поперечный разрез позволит сохранить мышцы. Заживление будет быстрее. И риск расхождения швов — меньше.

Вартанян молчал, глядя на Петрова. Было видно — переваривает сказанное. В глазах его читалось сомнение, смешанное с любопытством. Он перевёл взгляд на операционное поле, на живот Анны Львовны, потом снова на Петрова.

— Пфанненштиль, говорите? — переспросил он. Задумчиво пробормотал: — Вроде что-то слышал о такой технике. Но никогда её не применял. Это рискованно, Иван Павлович. Мне нужна уверенность, что я вижу всё поле. Вертикальный разрез даёт обзор. А поперечный…

— Даёт доступ не хуже, — перебил Петров. — Я сам делал такие разрезы. Если вы боитесь…

— Я не боюсь, — строго перебил Вартанян. — Я осторожничаю. Это разные вещи.

В операционной повисла тишина. Сестры переглядывались, не решаясь вмешаться. Слышно было только, как керосиновые лампы шипят за стеклом, да как тяжело дышит под наркозом Анна Львовна.

— Профессор, — Петров снова шагнул ближе, — я понимаю ваши сомнения. Но посмотрите на неё. — Он кивнул на жену. — Она потеряла слишком много крови. Каждая лишняя секунда, каждая лишняя капля крови может стоить ей жизни. Поперечный разрез — это меньше травмы, меньше кровопотери. Я прошу вас. Ради неё.

Вартанян посмотрел на него долгую секунду. Потом перевёл взгляд на Анну — бледную, почти серую, с едва заметным дыханием. И что-то дрогнуло в его глазах.

— Вы уверены? — спросил он тихо.

— Уверен, — ответил Петров. — Я сам буду держать края раны. Я помогу вам. Только поверьте мне.

Вартанян помолчал ещё мгновение. Потом кивнул — коротко, решительно.

— Хорошо, — сказал он. — Делаем поперечный.

Вартанян развернулся к операционному столу, взял скальпель по-новому, прикидывая линию разреза.

— Держите края, — сказал он Петрову. — И не дышите мне в затылок.

Он сделал разрез — короткий, поперечный, чуть выше лобка, по естественной складке кожи. Кровь выступила, но не так сильно, как при вертикальном надрезе. Петров, не отрывая глаз, работал рядом, держа края раны крючками, открывая доступ.

— Есть, — сказал Вартанян через минуту. — Мышцы расходятся. И правда — обзор хороший. Лучше, чем я думал.

Он взглянул на Петрова, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Пфанненштиль, говорите?

— Угу, — сухо ответил Иван Павлович.

— Ладно, продолжим. Мышцы, — скомандовал Вартанян. Из задумчивого он в один миг превратился в сосредточенного и хмурого доктора. — Ножницы.

Петров подал, но чуть замешкался, и Вартанян выхватил инструмент из его рук.

— Иван Павлович, сосредоточьтесь! — резко бросил он, не поднимая глаз. — Вы — мои руки, помните? Не больше.

— Я помню, — выдавил Петров, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Но, профессор, если бы вы взяли скальпель чуть левее, мышцы разошлись бы сами, без лишнего разреза.

— Я знаю, что делаю, — отрезал Вартанян. — Я делаю это сорок лет. Вы будете мне указывать?

— Я не указываю, я советую! — Петров повысил голос, но тут же осёкся. Он поймал взгляд Вартаняна — холодный, жёсткий, и внутри него что-то кольнуло.

— Иван Павлович, — сказал профессор, и голос его стал тише, но от того не менее твёрдым. — Мы это обсуждали. Вы обещали. Вы — мои руки. Только руки. Никаких советов. Никаких решений. Я понимаю, что вам тяжело. Я понимаю, что это ваша жена. Но если вы не сможете сдержать себя — выйдите. Я справлюсь без вас.

Петров сжал зубы так, что хрустнула челюсть. Он глубоко вдохнул — медленно, через нос, — и кивнул:

— Я понял. Продолжайте. Я буду молчать.

Вартанян снова взял скальпель. Работа пошла быстрее. Старый профессор работал с той уверенностью, которая даётся только десятилетиями практики. Каждое движение было выверенным, каждое решение — мгновенным.

Петров стоял рядом, подавая инструменты, держа края раны, и молчал. Внутри всё кипело — от бессилия, от страха, от злости на себя, на Вартаняна, на всю эту проклятую ситуацию. Но он держался. А еще невольно отмечал действия врача, словно был строгом преподавателем и принимал экзамен у студента.

«Весьма умелого надо отметить студента».

— Вскрываю матку, — сказал Вартанян. — Вижу плод. Пуповина — тугое обвитие вокруг шеи. Дважды. М-да… Вовремя мы.

Петров почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Он шагнул ближе, заглядывая через плечо профессора.

— Снимайте пуповину, — вырвалось у него. — Немедленно, профессор, если она затянется ещё сильнее, ребенок задохнётся!

— Я знаю, — Вартанян даже не взглянул на него. Он уже работал пальцами — осторожно, с хирургической точностью, ослабляя петлю. — Я делаю это не первый раз. Успокойтесь.

— Но если вы не…

— Иван Павлович, — голос профессора стал стальным. — Молчать. Я сказал.

Петров стиснул зубы, отвернулся, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие крючки. Он не мог смотреть, как Вартанян возится с пуповиной. Он знал, что каждая секунда промедления может стоить жизни ребенку. Но он также знал, что спорить сейчас — значит мешать.

— Есть, — сказал Вартанян через мгновение. — Пуповина освобождена. Ребёночка извлекаю. Так-с… осторожно… очень осторожно… не спешим… не спешим…

Профессор вытащил младенца — маленького, сморщенного, покрытого первородной смазкой. И в тот же миг раздался крик. Тонкий, пронзительный, требовательный.

— Девочка, — объявила сестра. — Живая. Здорова.

Петров на мгновение оторвал взгляд от операционного поля и увидел дочь. Крошечное личико, покрытое морщинками, красное, сжатые кулачки, кричащий рот.

«Жива, — пронеслось в голове. — Слава богу, жива».

— Перерезайте пуповину, — скомандовал Вартанян. — И забирайте ребёнка. Быстро.

Сестра завернула младенца в пелёнку и отошла в сторону.

Петров хотел шагнуть за ней, взглянуть на дочь поближе, но Вартанян остановил его резким голосом:

— Иван Павлович, не отвлекайтесь. Мы еще не закончили. Матка сокращается плохо. Кровотечение усиливается.

Петров перевёл взгляд обратно. Из раны хлынула тёмная, почти чёрная, густая кровь. Она заливала операционное поле, просачивалась сквозь салфетки, капала на пол.

— Черт! — вырвалось у него.

— Зажим! — скомандовал Вартанян, протягивая руку. — Зажим сюда! И салфетки!

Петров подал инструменты, но пальцы его дрожали. Он видел, как кровь продолжает идти — не останавливаясь, не замедляясь. Анна теряла её слишком быстро. Паника начала подступать горлу, сдавливать, словно минуту назад пуповина шею его ребенка.

— Давление? — спросил Вартанян.

Старшая сестра снова накачала манжету, приложила фонендоскоп к локтевому сгибу, прислушалась. Лицо её стало серьёзным.

— Семьдесят на сорок, — объявила она. — Пульс нитевидный, сто двадцать ударов.

— Камфору! И адреналин! — крикнул профессор. — Быстро!

Сестра уже колола, вводила препараты в вену. Но пульс оставался слабым, а давление не поднималось.

— Переливание, — сказал Петров. — Нужно переливание. Где кровь?

— Готовится, — сестра повернулась к шкафу, где стояла банка с кровью. — Сейчас.

Петров смотрел на жену — бледную, почти прозрачную. Губы её посинели, дыхание стало совсем слабым. Он знал, что значит такой цвет лица. Значит, что организм уже не справляется.

— Профессор, — голос его сорвался, — она…

— Работаю, — отрезал Вартанян, не поднимая глаз. — Я вижу. Сосуды матки плохо сокращаются. Нужно ушить. Иван Павлович, держите края раны шире.

Петров отодвинул крючки, открывая доступ. Вартанян работал иглой — быстро, умело, зашивая повреждённые сосуды. Кровь шла медленнее, но не останавливалась.

— Введите переливание, — приказал Вартанян.

Сестра подключила банку. Кровь потекла по резиновой трубке в вену Анны. Прошла минута, другая. Сестра снова взяла фонендоскоп.

— Давление? — спросил профессор, не отрываясь от работы.

— Сто на семьдесят, — сестра выдохнула с облегчением. — Пульс наполняется.

— Ещё пять минут, — сказал Вартанян. — Я заканчиваю.

Петров стоял, не отрывая глаз от лица жены. Дыхание её стало ровнее, цвет губ начал возвращаться. Но она была так бледна, так безжизненна, что у него сжималось сердце.

— Кровотечение остановлено, — сказал Вартанян, завязывая последний шов. — Зашиваю брюшную полость.

Он работал быстро, уверенно, накладывая швы один за другим. Петров смотрел, как ловко двигаются пальцы старого профессора, и чувствовал, как внутри отпускает — медленно, с трудом, как сжимаются ледяные тиски, державшие его сердце.

— Готово, — выдохнул Вартанян через десять минут. — Она потеряла много крови. Очень много. Но мы её остановили. Теперь — только время.

Вартанян отошёл от стола, снял перчатки, вымыл руки. Потом повернулся к Петрову, который стоял, прислонившись к стене, глядя на жену. Петрову казалось, что он смотрит на себя со стороны.

— Иван Павлович, — сказал профессор. — Она будет жить. Я сделал всё, что мог. Но сейчас ей нужен покой. Абсолютный покой.

Петров кивнул, не в силах говорить. Он подошёл к столу, взял жену за руку — холодную, но живую. Поднял глаза на Вартаняна.

— Спасибо, профессор, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я… я не знаю, как вас благодарить.

— Не надо, — Вартанян положил руку ему на плечо. — Мы спасли её. Спасли обеих. Теперь ваша очередь — беречь их. И не давать им повода для волнений.

Он помолчал, потом добавил:

— Идите, взгляните на дочь. Я закончу здесь.

Петров кивнул, выпустил руку жены и, шатаясь, вышел из операционной.

В коридоре его ждала сестра с ребёнком.

— Ваша дочь, Иван Павлович, — сказала она. — Три килограмма двести. Кричит хорошо. Здорова.

Он взял ребёнка на руки — осторожно, как хрупкий фарфор. Крошечное личико смотрело на него из пелёнок, и он смотрел на него, не веря, что всё позади.

— Вот ты какая, — прошептал он. — Вот ты какая, маленькая.

И слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец потекли по его щекам.