Пролетка остановилась у ворот Шереметьевской больницы, и Иван Павлович, не дожидаясь, пока извозчик спрыгнет с козел, выскочил на мостовую, едва не подвернув ногу. Саквояж с образцами — тяжелый, напоминающий о том, от чего он сегодня отказался, — он все же прихватил, но сейчас, казалось, совсем не замечал его веса.

В приемном покое было шумно и душно. В нос ударил плотный запах карболки — до першения в горле. Еше ощущался какой-то тревожный, больничный запах, который Иван Павлович так и не смог ни к чему отнести. За конторкой сидела полная сестра в накрахмаленном чепце. Давя зевоту, она что-то строчила в журнале, не поднимая головы.

— Петрова Анна Львовна! — выпалил Иван Павлович, опираясь руками о стойку. — Роженица. В каком она отделении? Я к ней.

Сестра подняла глаза, окинула его с ног до головы — взъерошенного, бледного, в пальто, накинутом наспех, и нахмурилась:

— Посещения в родильном отделении запрещены. Санитарный режим. Вы знаете, какое сейчас время? Эпидемии, тиф…

— Я врач, — сказал Петров, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Иван Павлович Петров, Наркомздрав. Мне нужно к жене. Немедленно. Она рожает…

Он полез во внутренний карман пальто, вытащил удостоверение и протянул сестре. Та взяла его с недоверием, повертела в руках, заглянула в фотографию, потом снова на внезапного гостя.

— Товарищ Петров… — протянула она задумчиво. — Ну, если вы врач… то другое дело. Только протокол… В общем, идите, я провожу. Второй этаж, отдельная палата. Но умоляю, руки помойте, халат наденьте, я сейчас дам. И с ботинками что-то сделайте. Не в уличной же обуви… Сейчас, тапки дам, были у меня.

Она встала, тяжело опираясь на стол, и зашагала к шкафу, где висели несколько выцветших белых халатов.

Иван Павлович натянул халат, тщательно вымыл руки, чувствуя, как дрожат пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, и он с трудом заставлял себя дышать ровно. Надел стоптанные тапки.

— Вторая палата, направо по коридору, — сказала сестра, возвращая удостоверение. — Только недолго, товарищ. Роженице нужен покой. Сами понимаете, я протокол нарушаю.

Петров уже не слушал. Он почти бежал по длинному полутемному коридору. Тусклые лампы в керосиновых светильниках давали слабый, неровный свет.

Он толкнул дверь палаты и замер.

Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она казалась маленькой и беззащитной под огромной горой подушек. Лицо было серым, губы сухими, но глаза — ясные, живые — широко распахнулись, когда она увидела мужа.

— Ваня? — голос ее был слабым, удивленным. — Ваня, что ты… Что ты здесь делаешь? У тебя же сегодня совещание! Комиссия, ты говорил… Самое важное…

Она попыталась приподняться, но Петров уже был рядом, опустился на стул, взял ее руку — холодную, тонкую, — и прижал к своим губам.

— Подождет совещание, — сказал он твердо. — Никуда оно не денется.

— Ваня, — Анна Львовна покачала головой, и в глазах ее промелькнула тревога. — Ты же говорил, что если сегодня не пойдешь, они не станут ждать. Что все может сорваться. Ты же столько работал…

— Аннушка, — Петров взял ее руку в свои ладони, наклонился, заглядывая в глаза. — Никакое совещание не стоит того, чтобы я не был рядом с тобой. Слышишь? Ты — самое важное. Ты и наш ребенок. Все остальное подождет. Хоть до завтра, хоть до послезавтра, — он улыбнулся. — Все будет хорошо. Я здесь, я с тобой.

Анна Львовна посмотрела на него. Она сжала его пальцы изо всех сил — слабо, как ребенок, — и прошептала:

— Я боялась. Ваня, я так боялась. Здесь так страшно, и доктора хмурые… А ты…

— Я здесь, — повторил он, гладя ее по руке. — Я не уйду. Ты только держись, хорошо? Дыши глубоко. Я врач, я все знаю. Скоро все закончится, и ты увидишь нашего малыша.

Анна Львовна закрыла глаза, и на лице ее появилось что-то похожее на успокоение. Она кивнула, слабо улыбнулась:

— Ваня… Воды попить можно? Что-то горло совсем пересохло.

— Конечно, — Петров отпустил ее руку, поднялся. — Сейчас, милая. Я мигом.

Он вышел в коридор, направляясь к сестринскому посту, где стоял кувшин с водой. Навстречу ему — быстрой, твердой походкой, без суеты — шел невысокий сухощавый мужчина в белом халате, седой, подстриженный ежиком, с острым, внимательным взглядом.

Петров узнал его: профессор Вартанян, акушер с огромным стажем и, говорят, тонким чутьем. Он вел прием в этой больнице последние двадцать лет, еще с царских времен. С ним довелось встретиться и познакомиться в одно из многочисленный совещаний, которые организовывал Семашко.

Как же удачно! — подумал Иван Павлович, подходя к доктору.

— Иван Павлович? — Вартанян остановился, прищурился. — Я вас помню. Мы виделись на конференции в прошлом году. Вы — Петров, хирург, тот самый, что с Семашко работает.

— Он самый, — Петров кивнул. — Профессор, я к жене. К Анне Львовне Петровой. Мне сказали, что у нее начались роды, и что… может быть, нужна моя помощь. Что с ней? Что на самом деле происходит?

Вартанян оглянулся, убедился, что коридор пуст, и понизил голос:

— Пойдемте, Иван Павлович. Там, в ординаторской, поговорим. Негоже при палате.

Он пропустил Петрова вперед, закрыл за собой дверь ординаторской и указал на стул.

— Садитесь. Чаю? Нет? Тогда слушайте.

Профессор снял очки, протер их платком, снова надел. Лицо его было сухим, собранным, но в глазах мелькнула какая-то тень, которая Петрову очень не понравилась.

— Ситуация, на самом деле, серьезная, Иван Павлович, — сказал Вартанян, садясь напротив. — Прямо скажу: не криминальная, не угрожающая жизни в прямом смысле. Но осложнение есть.

— Какое? — Петров подавил в себе желание вскочить, схватить профессора за плечи. — Говорите прямо.

— Обвитие пуповиной. Ребенок повернут неправильно, и пуповина обвилась вокруг шеи. Мы пытались мягко скорректировать положение плода, но пока безрезультатно. Сердцебиение — в норме, но есть риск, что при потугах пуповина пережмется, и ребенок задохнется.

Петров почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Внутри все похолодело, но голос, когда он заговорил, звучал ровно, почти спокойно:

— Кесарево сечение? Мы сможем сделать кесарево? Я могу ассистировать.

— Кесарево — это крайний случай, — покачал головой Вартанян. — Мы ждем естественного раскрытия. Если до завтра ситуация не изменится, будем рассматривать вариант операции. Но сейчас я хочу, чтобы вы знали: мы делаем все возможное. У меня хорошая команда. Мы справимся.

Он помолчал, глядя на Петрова с пониманием, которое может быть только у врача, смотрящего на другого врача.

— Иван Павлович, — сказал он тише, — я понимаю, что вы хотите быть рядом, и вы будете. Вы врач, вы имеете право. Но сейчас ваша главная задача — держать жену в спокойствии. Чтобы она не волновалась. Потому что ее страх — это напряжение мышц, это лишние проблемы для нас и для ребенка. Вы понимаете?

— Понимаю, — Петров кивнул, чувствуя, как дрожат пальцы. — Я не скажу ей. Она не знает?

— Мы не говорили ей о рисках. Сказали, что роды идут нормально, просто немного задерживаются. — Вартанян вздохнул. — Ваша Анна Львовна — сильная женщина. Но ей не нужно знать лишнего. Ей нужно довериться нам. И вам.

Петров поднялся, одернул халат.

— Я вернусь к ней. Буду держать ее за руку. Буду говорить, что все хорошо. Вы только… профессор…

— Я сделаю все, что могу. Все, что в моих силах. Обещаю.

Петров кивнул, вышел из ординаторской, постоял секунду у двери, прижимая руку к груди, — сердце колотилось, как бешеное. Потом сжал зубы, взял кувшин с водой и направился обратно в палату.

Лицо его было спокойно, когда он открывал дверь.

— Вот, милая, — сказал он, наливая воду в стакан и подавая жене. — Пей понемногу. И не волнуйся. Все будет хорошо. Я здесь, рядом. И доктора здесь хорошие, настоящие профессионалы.

Он присел на стул, взял ее за руку и долго сидел так, глядя на ее бледное лицо, слушая, как она дышит, как иногда вздрагивает от схваток, и думал только об одном: «Боже, как же хочется, чтобы все обошлось».

* * *

За окном уже давно стемнело. В палате горела единственная керосиновая лампа — тусклая, дающая желтоватый, неровный свет, который плясал на беленых стенах и заставлял тени казаться живыми, пугливыми.

Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она сжимала руку мужа с перерывами — когда накатывала новая схватка, пальцы ее впивались в его ладонь с неожиданной силой, а потом ослабевали, и она закрывала глаза, тяжело дыша.

— Я здесь, — повторил Петров. — Дыши, милая. Глубоко. Вот так. Молодец.

Он сидел на стуле уже несколько часов, не вставая, не отпуская ее руки. Спина затекла, глаза слипались от усталости, но он не позволял себе даже прикрыть их. Только смотрел на жену, на ее лицо, и молил — про себя, молча, — чтобы все обошлось.

Она держалась. Держалась изо всех сил, хотя Петров видел, как ей тяжело. Каждая схватка выбивала ее из сил, оставляла бледнее и слабее, но она не жаловалась. Только иногда, когда боль становилась совсем невыносимой, она сжимала его руку и шептала:

— Ваня… Ваня, я не могу…

— Можешь, — ответил он. — Ты сильная, Аннушка. Я знаю. Еще немного. Еще чуть-чуть.

Врачи заходили несколько раз — Вартанян, потом молодой ассистент, потом сестра с грелкой. Они что-то проверяли, слушали, перешептывались у двери, но Петров почти не слышал их. Внутри него все сжалось в тугой, холодный комок, и он чувствовал только одно: время тянется, а конца этому испытанию не видно.

Профессор Вартанян в очередной раз вышел из палаты, взглянул на Петрова, и тот прочитал в его глазах то, чего не увидела Анна: тревогу. Но Вартанян ничего не сказал, только коротко кивнул, давая понять — «все под контролем, держитесь».

Петров кивнул в ответ, не разжимая пальцев.

В коридоре послышались быстрые, уверенные шаги.

Дверь палаты приоткрылась, и в проеме показалась знакомая фигура в кожаном пальто и форменной фуражке.

— Валдис? — Петров даже не удивился, хотя внутри что-то кольнуло тревогой. Он встал, отпуская руку Анны, и шагнул к двери. — Что ты здесь делаешь?

Иванов стоял в коридоре, освещенный тусклой лампой. Лицо его было напряженным, глаза внимательными, цепкими. Он задержал взгляд на Петрове, потом заглянул через плечо в палату, увидел Анну Львовну, и голос его стал тише.

— Иван Палыч, можно на пару слов?

Петров оглянулся на жену. Анна смотрела на него с тревогой, но он улыбнулся ей — той улыбкой, которую надевают врачи, когда надо успокоить пациента.

— Я сейчас, Аннушка. Не уходи. — Он попытался пошутить, но голос дрогнул.

— Иди, Ваня, — прошептала она. — Я подожду.

Петров вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Иванов взял его под руку и отвел к окну в конце коридора, где никого не было. За стеклом гулял ветер, бросая в ночное небо пригоршни снега.

— Иван Павлович, как там дела? — он кивнул на палату.

— Терпимо, — сухо ответил доктор.

Валдис кивнул и расспрашивать не стал хотя по глазам было видно, что хотел.

— Ну, рассказывай, — тихо сказал Петров. — Я знал, что ты не просто так приехал.

Валдис вытащил портсигар, но, вспомнив, что в больнице нельзя курить, сунул его обратно.

— Я сразу почуял неладное, когда ты не пришел на комиссию, — сказал он. — Мне рассказал Шлоссер — он был в Наркомздраве, присматривал за обстановкой. Соловьёв ждал тебя, представители, все эти, совещание у тебя назначено было… — он махнул рукой. — Скандал вышел знатный. ВСНХ уже разослал бумагу, что твои проекты — «бесперспективны и не заслуживают внимания».

— Я знал, что так будет, — Петров потер переносицу. — Но я не мог… Сам видишь.

— Я понимаю, — перебил Иванов. — Я поэтому и приехал, хотя, скажу честно, я должен был быть сегодня в другом месте. В общем, предупредить тебя хотел, чтобы ты в курсе был… Кто-то готовит на тебя бумагу.

Иван Павлович нахмурился:

— Какую еще бумагу?

Валдис приблизился, понизил голос до шепота:

— Проверенные люди из моего отдела сообщили. Из Особого отдела ВЧК. Там, внутри, кто-то готовит на тебя «дело». Пишут, будто ты занимаешься антисоветской деятельностью. Мол, твои технологии — это не помощь, а саботаж. Что ты сознательно пытаешься подорвать продовольственную политику государства. Что твои связи с Наркомпродом — это прикрытие для вредительства. И, самое главное, — Иванов сделал паузу, — что ты сбежал с совещания, потому что ты не можешь доказать эффективность своих разработок, потому что их нет. Ты их выдумал. Вот так вот.

Иван Павлович присвистнул.

— Это… это полный бред! — прошептал он. — У нас есть образцы! Мы сделали глюкозу, чистый продукт, я готов показать…

— Знаю-знаю, — Иванов положил руку ему на плечо. — Знаю, Иван Палыч. Но в Особом отделе работают люди, которые не будут разбираться. Для них слово «саботаж» — приговор. И если бумага дойдет до верхов, особенно до тех, кто тебя недолюбливает…

— Троцкий, — выдохнул Петров.

— Троцкий, — подтвердил Иванов. — Он тебя заметил еще давно. Видимо люди нужные доложили ему, фокус внимания его направили на тебя. Ну и сам понимаешь… И твой провал сегодня — это еще один повод для них. Для тех, кто хочет убрать тебя как фигуру. Коробейников — это только вершина айсберга. За ним стоит кто-то выше. И они уже работают.

Он помолчал, глядя в окно на заснеженный двор.

— Я пришел предупредить тебя, Иван Палыч. У тебя есть день-два, может, три, пока эта бумага пройдет все стадии. Потом будет поздно. Тебя вызовут на «беседу», и там уже никто не будет слушать про глюкозу и опилки.

— Что мне делать? — спросил Петров, и голос его звучал глухо, но твердо.

— Единственное, что может спасти, — немедленно доказать, что твои технологии работают, — Иванов сжал его плечо. — Нужен результат. Прямо сейчас. Не завтра, не через неделю. Действовать нужно на опережение. Когда Анна Львовна родит, и ты сможешь выехать — ты должен явиться в Особый отдел с образцами, с документами, с экспертизой. У тебя есть союзники — я, Шлоссер, еще несколько ребят. Мы дадим тебе охрану. Но действовать надо быстро. Иначе…

Он не договорил. Иван Павлович понял и без слов.

— Спасибо, — сказал он. — Что бы я без тебя делал.

— Друзья для того и нужны, — ответил Иванов и вдруг улыбнулся — той простой, теплой улыбкой, которая была так непохожа на его чекистскую строгость. — Как там Анна Львовна?

— Держится, — Петров вздохнул. — Но тяжело. Обвитие. Профессор Вартанян говорит, что все под контролем, но…

— Я видел его внизу, — кивнул Иванов. — Говорят, отличный специалист.

— Лучший в Москве.

— Тогда верь ему. Иди к жене, — Иванов хлопнул Петрова по плечу. — А я буду рядом. Если что — сразу дам знать. Ты только не сдавайся, Иван Палыч. Ты справишься. И с этим, — он кивнул в сторону палаты, — и с тем, что за дверями.

Петров кивнул, но не двинулся с места.

— Спасибо, — повторил он.

— Иди, — мягко повторил Иванов.

Петров повернулся и пошел обратно к палате. У двери он остановился, глубоко вздохнул, расправил плечи и вошел.

Анна лежала неподвижно, глаза ее были закрыты. Но когда он присел на стул и взял ее за руку, она открыла их и посмотрела на него.

— Ваня, — прошептала она. — Это тот твой друг, чекист?

— Да, — ответил он. — Валдис. Приехал проведать.

— Хороший человек, — слабо улыбнулась Анна. — Он тебя не будет зря тревожить. Наверное, что-то случилось?

— Ничего такого, что мы не смогли бы решить, — Петров прижался губами к ее пальцам. — Ты отдыхай. Я здесь. Я с тобой.

Анна вздохнула, снова закрыла глаза, и только пальцы ее остались сжатыми в его ладони.