Спешить и в самом деле не стоило.

— Мы сделаем продукт, — пояснил Иван Павлович. — То, что можно попробовать, пощупать, взвесить. То, от чего не отмахнутся, как от очередной бумажки с расчётами.

Пётр Ильич почесал затылок, прикидывая.

— А что конкретно? Леденцы? Или сироп?

— И то, и другое, — улыбнулся Петров. — Сироп — для чая, для каш, для больных. А леденцы… Леденцы — это наглядно. Это конфета. Сладкая, настоящая, из опилок и корней. Попробует кто — и сразу поймёт, что мы не шутим.

Он подошёл к столу, взял карандаш и начал быстро набрасывать эскиз.

— Сироп делаем просто: увариваем раствор глюкозы до нужной густоты. Можно добавить лимонную кислоту для вкуса — у нас есть? Или хотя бы яблочный уксус.

— Лимонной нет, — покачал головой инженер. — А вот уксус, кажется, остался. Пара бутылей в подвале. Ещё с дореволюционных времён.

— Отлично. Для леденцов — увариваем до карамельной консистенции, разливаем по формам. Можно даже с ароматизаторами поэкспериментировать. Мятный, например. Или фруктовый.

— Где ж мы фруктовые ароматизаторы зимой возьмём? — усмехнулся Пётр Ильич.

— Найдём, — ответил Петров. — В Москве есть склады бывших парфюмерных фабрик. Там всякого добра — полно. Эссенции, экстракты… Добудем.

Инженер с сомнением покачал головой.

— Бюрократии будет — на месяц.

— А мы не через бюрократию, — хитро прищурился Петров. — У меня есть знакомый чекист. Он поможет изъять для государственных нужд.

Они оба рассмеялись. Впервые за долгие дни — легко, свободно, без напряжения.

— Тогда действуем, — сказал Пётр Ильич. — Завтра же начинаем пробную варку сиропа. А послезавтра — леденцы.

— Отлично, — Петров хлопнул инженера по плечу. — Я завтра приеду с утра. И привезу ещё кое-что.

— Что?

— Сюрприз, — загадочно улыбнулся доктор. — Увидите.

Они вышли из цеха. Ночь была звёздной, морозной. Снег под ногами скрипел громко, отчётливо. Где-то вдали залаяла собака.

— Иван Павлович, — окликнул Петра Ильич, когда доктор уже направился к выходу. — А вы уверены, что нас не прослушивают? Что наши планы — тайна?

Петров остановился, обернулся.

— Уверен, — сказал он. — Но, Пётр Ильич… На всякий случай, запомните: если кто-то спросит, что мы делаем — мы производим техническую глюкозу для лаков и красок. Пищевой продукт — только на бумаге. Вы меня поняли?

— Понял, — серьёзно кивнул инженер. — Для лаков и красок.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Петров. — До завтра.

Он вышел за ворота и зашагал к пролётке, которая ждала его у проходной. Уже садясь в экипаж, он бросил взгляд на заводские корпуса, на трубы, из которых поднимался лёгкий пар, и подумал:

«Скоро здесь будет настоящий завод, который очень сильно сейчас нужен всем — и простым голодающим людям, и иным элементам, которым не выгодно все это».

Он дал знак извозчику, и пролётка тронулась. Москва встречала его огнями редких фонарей и морозной тишиной.

* * *

На следующий день Иван Павлович приехал на завод не с пустыми руками. Вместе с ним в пролётке ехал невысокий, сухой старичок с острой бородкой и цепкими, быстрыми глазами. Он был одет в потёртый сюртук и держал на коленях потемневший от времени саквояж.

— Познакомьтесь, — сказал Петров, входя в цех, где уже собрались Пётр Ильич и механик Борисов. — Это Игнатий Андреевич Малинин. Бывший аптекарь. Сейчас работает в лаборатории при Наркомздраве. Специалист по пищевым ароматизаторам и кондитерскому делу.

Старичок церемонно поклонился.

— Очень приятно. Иван Павлович сказал, что у вас тут великое дело затевается. А я, знаете ли, в молодости на кондитерской фабрике работал. При Абрикосовых. Так что кое-что умею.

— Леденцы Абрикосовых? — оживился Пётр Ильич.

— Именно, — старичок улыбнулся.

— Помню такие! На праздник всегда брал.

Игнатий Андреевич поставил саквояж на стол и открыл. Внутри лежали стеклянные флаконы, склянки, пакетики с порошками. — Я принёс с собой кое-что из запасов. Мятная эссенция, лимонная, ванилин. И немного сахарина — для подслащивания. Если ваша глюкоза будет недостаточно сладкой, добавим.

Иван Павлович одобрительно кивнул.

— Отлично. Сегодня будем делать первую партию сиропа. Завтра — леденцы. Всё — под строгим контролем. Игнатий Андреевич, вы отвечаете за вкус. Пётр Ильич — за технологию. Я — за общее руководство и безопасность.

Работа закипела. Первым делом запустили процесс получения чистой глюкозы по новой двухстадийной технологии. Всё шло гладко. Кристаллы выпадали белые, чистые, без горечи. Игнатий Андреевич одобрительно причмокивал, пробуя раствор на каждом этапе.

— Хорошо! — приговаривал он. — Технология чистая, продукт — превосходный. Я такое только на лучших европейских фабриках видел.

Когда партия была готова, приступили к варке сиропа. Пётр Ильич подогрел чан до нужной температуры, Иван Павлович засыпал глюкозу, Игнатий Андреевич добавил уксус и ванилин.

Запах поплыл по цеху — сладкий, тёплый, уютный.

— Пахнет как на кухне у бабушки, — сказал Петр Ильич, принюхиваясь.

— Вот именно, — улыбнулся Петров. — Домашний, знакомый, правильный запах.

Через час сироп был готов. Густой, тёмно-золотистый, он переливался в банках, пах ванилью и чем-то ещё — смутно знакомым, детским.

— Проба, — сказал Игнатий Андреевич и макнул ложку.

Все затаили дыхание.

Старичок поднёс ложку к носу, понюхал. Потом осторожно попробовал. Закрыл глаза. Выдержал паузу.

— Идеально, — сказал он, открывая глаза. — Густота — правильная. Вкус — чистый, сладкий, без горечи. Аромат — отличный. Если добавить лимонной кислоты — будет ещё лучше.

— Есть! — выдохнул Пётр Ильич. — Получилось!

Иван Павлович тоже попробовал. Сладость разлилась по языку. Вкус… да что тут говорить? Такое лакомство да с чаем… к любому празднику подойдет! А цена… цена копеечная получается! Мажь на сухарь или так ложкой ешь — энергетическая составляющая и килокалорий в сиропе много, сил добавит, восстановит после болезни и от голода спасет.

— Это победа, — сказал он тихо. — Маленькая, но победа.

* * *

На следующий день делали леденцы. Игнатий Андреевич уваривал сироп до карамельной консистенции, разливал по формам, посыпал сахарной пудрой. Получались прозрачные, янтарные карамельки — такие же, как в детстве у Абрикосовых.

— Чудеса! — восхищался Петр Ильич, смотря на старичка как на волшебника. — Из корней и опилок — и такая красота!

— Научный прогресс, — улыбнулся Петров. — Всё дело в химии.

К вечеру было готово три килограмма леденцов и пять литров сиропа. Продукция лежала в аккуратных банках и коробках, подписанных рукой Игнатия Ильича: «Глюкозный сироп. Пищевой. Опытная партия».

— Теперь — в Москву, — сказал Петров, убирая образцы в свой саквояж. — Завтра утром покажу комиссии. И, если всё пройдёт — получим официальное разрешение на серийное производство.

Он взглянул на Петра Ильича и Игнатия Андреевич. Те они стояли у чанов, уставшие, но довольные.

— Спасибо, товарищи, — сказал он. — Это общая победа.

— Без вас бы не получилось, — ответил инженер. — Это ваша идея, ваш проект.

— И ваши руки, — возразил Петров. — Помните это.

Он вышел из цеха. Над заводом уже зажигались звёзды. Холодный ветер трепал полы пальто, но Иван Павлович почти не чувствовал холода. Внутри горело тепло — то самое, которое появляется, когда понимаешь, что всё получилось.

Он задержался на мгновение у ворот, достал из кармана леденец — янтарный, прозрачный, блестящий. Не сдержался, положил в рот. Довольно, совсем как мартовский кот, прищурился и побрел домой.

* * *

Иван Павлович вернулся в Москву уже за полночь. Пролётка остановилась у знакомого подъезда, и доктор, расплатившись, устало поплелся к двери.

В саквояже — банка сиропа и коробка леденцов. Игнатий Андреевич настоял: «Возьмите с собой, Иван Павлович. Пусть у вас всегда будет под рукой. Так надежнее. А то мало ли… Заводским охранникам я бы не доверял».

Иван Павлович улыбнулся этому воспоминанию. Хороший человек старик. Настоящий мастер своего дела.

Он поднялся по лестнице, бесшумно отпер дверь. В коридоре было темно. Из-под двери Коклюшкина пробивалась тонкая полоска света — сосед не спал. Иван Павлович замер на мгновение, прислушался. Тишина. Только где-то за стеной тикали часы.

Он прошел в свою комнату, тихо притворив дверь. Зажег керосиновую лампу — тусклый свет разогнал тьму. Комната была пуста. Анна Львовна оставалась в Шереметьевской больнице, под надёжной охраной, а без нее комната была какой-то покинутой.

Иван Павлович подошел к шкафу, достал с верхней полки старый саквояж. Внутри лежали чистые тряпицы и пустые банки. Он аккуратно упаковал образцы: кристаллы — в бумажный пакет, сироп — в стеклянную бутыль, леденцы — в жестяную коробку из-под чая. Сверху прикрыл чистой тряпицей, чтобы не звенели. Поставил саквояж у двери, чтобы не забыть утром.

Потом сел на кровать и закрыл глаза. Усталость накатила волной, но внутри теплилось радостное возбуждение. Завтра — важный день. Завтра он покажет всё, чего добился.

* * *

Утро началось с того, что Иван Павлович проснулся от стука в дверь. Он открыл глаза — в комнате было серо, сквозь замерзшее окно пробивался тусклый свет.

— Иван Павлович! — голос Коклюшкина звучал бодро и навязчиво. — Вы уже встали? Я чайник поставил, присоединяйтесь!

Петров вздохнул, сел на кровати. Надо было ответить, чтобы не вызывать подозрений.

— Иду, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно.

Он быстро умылся, привел себя в порядок, оделся. Саквояж уже стоял у двери — он проверил его ещё раз, убедился, что образцы на месте. Затем вышел в коридор.

На кухне Коклюшкин уже хлопотал у примуса. Рядом стоял старичок Владимир Серафимович — бывший присяжный поверенный, самый безобидный из соседей, неизменно появлявшийся на кухне в одно и то же время. Он сидел за столом с газетой в руках и очками на кончике носа.

— Доброе утро, Иван Павлович! — приветствовал Коклюшкин, оборачиваясь. — Вы поздно вчера вернулись. Я слышал, как вы проходили. Работа? Опять в Люберцах?

Иван Павлович спрятал улыбку. Вот оно, начинается.

— Да, — коротко ответил он, садясь за стол. — В Люберцах.

— Заводские дела? — Коклюшкин не отставал, наливая кипяток в кружки. — Я слышал, там что-то строят. Перепрофилируют цех, говорят. Это правда?

— Правда, — кивнул Петров. — Будем делать комплектующие для закрытых автомобильных кабин. Зимой-то в открытых кто поедет?

Он взял кружку, отхлебнул. Чай был горьковатым, без сахара. Эх, сиропчику бы в него, того самого. Попробовать, как сочетается. Но нельзя.

— А я слышал, — подал голос Владимир Серафимович, откладывая газету, — что на заводе в Люберцах что-то серьезное затевается. Люди говорят — химия какая-то.

Иван Павлович насторожился. Слухи уже ползли. Значит, надо быть осторожнее.

— Химия, Владимир Серафимович? — он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Да нет. Обычная механика. Штамповка, сварка. Скучное дело.

— А вы что, — Коклюшкин присел напротив, — в механике разбираетесь? Вы же врач, я думал.

— Приходится разбираться, — Петров пожал плечами. — Государственное дело. Надо помогать, где могу.

Сосед не отставал. Его белесые глазки буравили Петрова с навязчивым любопытством.

— А супруга ваша как? — спросил он небрежно. — Я слышал, вы её в Хирургический госпиталь положили на сохранение. Как она там? Не навещали?

Иван Павлович внутренне напрягся. Коклюшкин явно пытаялся вызнать любую информацию.

— Навещал, — ответил он спокойно. — Всё хорошо. Пока ждём.

— А когда роды? — вмешался Владимир Серафимович. — Внуков-то хочется, ох как хочется! Я уж и не помню, когда у нас в доме ребенок рождался.

— Со дня на день, — улыбнулся Петров, и улыбка вышла почти настоящей. — Спасибо за беспокойство, Владимир Серафимович.

Из своей комнаты вышла София Витольдовна — строгая дама с седыми волосами, уложенными в причёску, и с вечно недовольным лицом. Она прошла к столу, села, взяла кружку, которую ей подал Коклюшкин.

— Доброе утро, — сухо сказала она. — Иван Павлович, слышала, у вас сегодня важное заседание. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — кивнул Петров, удивившись тому, откуда она это знает. — В Наркомздраве комиссия. Будем обсуждать продовольственные вопросы.

София Витольдовна вздохнула, покачала головой.

— Продовольственные вопросы… — повторила она с горечью. — Когда же это кончится? Я помню времена, когда в Москве можно было купить всё. Любые фрукты зимой. Ананасы даже! А теперь… — она махнула рукой. — Чай без сахара, хлеб чёрный и очереди.

— Ничего, София Витольдовна, — сказал Петров, чувствуя вдруг странную уверенность. — Мы что-нибудь придумаем. Наука не стоит на месте.

Старая дама посмотрела на него с лёгким удивлением, но ничего не ответила.

Коклюшкин поставил на стол тарелку с несколькими сухарями — единственным, что нашлось в доме к завтраку.

— Угощайтесь, — сказал он. — У меня ещё осталось немного.

Иван Павлович взял сухарь, покрошил в чай, чтобы как-то подсластить горечь. Поел быстро, почти не замечая вкуса. Мысли уже были там — в Наркомздраве, перед комиссией.

— Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора.

— Удачи, Иван Павлович! — Коклюшкин улыбнулся фальшивой улыбкой. — Верю, у вас всё получится.

— Спасибо, — ответил Петров, уже направляясь к выходу.

Он взял саквояж, накинул пальто, вышел в коридор. У парадного остановился, перевёл дух. Саквояж оттягивал руку — тяжёлый, полный образцов, надежд и планов.

«Сегодня, — подумал он. — Сегодня всё решится».

Он вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, взбодрил. Пролётка ждала у подъезда — он заранее договорился с извозчиком.

— В Наркомздрав, — сказал он, забираясь в экипаж.

Лошадь тронулась. Дорога была короткой, но Иван Павлович не чувствовал нетерпения — внутри царила странная умиротворенность. Он сделал всё, что мог. Осталось только показать результат.

Но на полпути что-то случилось. Вдоль Садового кольца, у пересечения с Тверской, Иван Павлович заметил знакомую фигуру — секретарь Семашко, молодой парень в очках, стоял у обочины и отчаянно махал руками, пытаясь привлечь его внимание.

— Стой! — крикнул Петров извозчику. — Останови!

Лошадь замерла. Секретарь подбежал, запыхавшийся, красный от холода и бега.

— Иван Павлович! — выпалил он. — Слава богу, я вас нашёл! Я уже и к дому вашему ездил, и в Наркомздрав звонил… Вас срочно ищут!

— Что случилось? — Петров нахмурился, чувствуя, как внутри закрадывается тревога.

— Анна Львовна… — секретарь перевёл дыхание. — Роды начались. Сегодня утром, несколько часов назад. Но… — он запнулся, и лицо его стало серьёзным. — Ей тяжело. Очень тяжело. Врачи сказали, что могут понадобиться вы, если что-то пойдёт не так. Просили, чтобы вы немедленно приехали. Ваше присутствие нужно.

Иван Павлович почувствовал, как земля уходит из-под ног. В висках застучала кровь. Он посмотрел на саквояж, лежащий на коленях. Банки с сиропом, леденцы, пробирка с кристаллами… Сегодня должно было всё решиться. Комиссия ждала его через полчаса. Соловьёв, представители Наркомпрода, ВСНХ — все будут там. Он собирал их неделями, уговаривал, убеждал, доказывал. Всё было готово.

И тут — это.

Петров закрыл глаза. Перед ним встали два пути: свернуть к Наркомздраду, провести презентацию, убедить комиссию, получить финансирование. Или поехать к жене.

В первом случае — он спасет тысячи, может быть, миллионы жизней. Создаст производство, которое накормит страну, остановит голод.

Во втором — он будет рядом с Анной Львовной. С женщиной, которая ждала его ребёнка. С той, ради которой он всё это затеял.

Выбор казался невозможным. Каждое решение уводило в разные стороны, и каждая сторона вела к потере.

Он открыл глаза, посмотрел на секретаря. Тот ждал, застыв в тревожном ожидании.

— Иван Павлович, — тихо сказал он. — Я могу передать в Наркомздрав, что вы задерживаетесь. Но там комиссия… Не уверен, что они будут ждать.

Петров молчал. В голове проносились мысли, одна острее другой. Он судорожно сжал саквояж. Потом медленно, с какой-то обречённостью, разжал пальцы.

— В Шереметьевскую, — сказал он извозчику. — Быстро.

Секретарь удивлённо моргнул.

— А комиссия…

— Скажите им, что я болен, — перебил Петров. — Что у меня температура. Что я не могу сегодня прийти. Перенесите на завтра. Но сегодня — я не могу.

Он взглянул на секретаря.

— Я нужен своей жене. А комиссия — подождёт.

Извозчик тронул поводья, лошадь пошла быстрее. Саквояж с образцами остался лежать на коленях. Петров смотрел на него, и чувствовал, как внутри что-то разрывается.

«Простите меня, — подумал он мысленно обращаясь к тем, кто ждал его в Наркомздраве. — Простите меня, голодные люди. Но сегодня я должен быть рядом с ней».

И пролётка покатила к Шереметьевской больнице, увозя доктора Петрова от одной его войны к другой.

* * *

В просторном зале Наркомздрава, где обычно проходили заседания, царило напряжённое ожидание. Длинный стол, накрытый зелёным сукном, был уставлен графинами с водой и стаканами. За ним расположились члены комиссии — представители Наркомпрода, ВСНХ, Академии наук, Земельного отдела. Вдоль стен стояли скамьи для приглашённых, почти все были заняты.

Соловьёв сидел во главе стола, хмурый и сосредоточенный. Заместитель наркома поглядывал на часы с растущим раздражением.

— Который час? — спросил он, не поднимая головы.

— Без десяти одиннадцать, — ответил кто-то из присутствующих.

— А собрались мы в десять, — Соловьёв отложил ручку. — Где товарищ Петров?

— Может быть, задерживается, — неуверенно предположил кто-то. — В Москве нынче пробки, извозчиков не поймаешь.

— Он и должен был не извозчиком, а на своей «Минерве», — возразил Соловьёв. — Я же слышал, её уже заправили.

В зале зашептались. Представитель Наркомпрода, грузный мужчина с цепкими глазами, покрутил в руках карандаш и громко заметил:

— Я, товарищи, не понимаю. Мы собрались по важнейшему вопросу — продовольственное снабжение страны. А товарищ Петров, который, как нам обещали, должен был представить сенсационную технологию, просто не является. Может быть, он решил, что мы здесь для развлечения?

— Он направил письменное приглашение, — напомнил Соловьёв. — Лично подписал. И обещал быть.

— Обещал-то обещал, — вмешался представитель ВСНХ, сухопарый старичок в потёртом сюртуке. — Но где он? Уже час ждём. У меня, между прочим, сегодня совещание в Главке. И я сорвал его ради этого.

— И у меня, — добавил академик с седой бородой. — Я отложил доклад о почвах Черноземья. А тут — пустой стол.

— Пошлю-ка я секретаря, — сказал Соловьёв, вставая. — Пусть разыщет товарища Петрова. Может быть, он всё же в здании, просто задержался по пути.

— Это неслыханно, — начал возмущаться представитель Земельного отдела, худощавый мужчина в очках, тот самый, что на первом совещании назвал идеи Петрова «лапшой на ушах». — Мы собрались по его инициативе! Он обещал нечто грандиозное. А сам не явился. Что за неуважение к государственным учреждениям?

— Может, он болен? — робко предположил кто-то.

— Болен⁈ — воскликнул представитель ВСНХ. — А почему не предупредил? У нас что, телефонов нет?

Наконец вернулся запыхавшийся секретарь. В руках он держал смятый листок бумаги, лицо было растерянным.

— Товарищи… — начал он. — Я звонил и домой товарищу Петрову, и в Люберцы. Мне сказали, что он выехал в Наркомздрав рано утром. Но его нет.

— А где он? — резко спросил Соловьёв.

— Не знают, — секретарь развёл руками. — Соседи говорят, что он ушёл с саквояжем, собирался на заседание. Где он сейчас — никто не знает.

В зале повисла неловкая тишина. А потом взорвалась негодованием.

— Как это «не знают»? — загремел представитель Наркомпрода. — Товарищ Петров собирает комиссию, отрывает людей от работы, обещает чудеса, а потом исчезает? Да это… это…

— Это безответственность! — закончил за него академик. — Мы собрались решать вопрос национального масштаба. А вместо этого сидим и ждём человека, который не соизволил даже сообщить о своей задержке!

— Я ухожу! — объявил представитель ВСНХ, поднимаясь. — У меня нет времени на такие шутки. Если товарищ Петров не способен уважать чужое время, то я не вижу смысла его проекты вообще рассматривать.

— Поддерживаю! — присоединился академик. — Это возмутительно. Меня оторвали от научной работы ради пустого кресла.

— И я ухожу, — добавил представитель Земельного отдела, тоже поднимаясь. — Передайте товарищу Петрову, что его идеи мне кажутся всё более сомнительными. Если человек не может прийти на собственное собрание — на что он вообще способен?

Один за другим члены комиссии поднимались из-за стола. Кто-то гневно собирал бумаги, кто-то раздражённо бросал карандаши. Через пять минут в зале никого не осталось.

* * *

А в это время пролётка уже въезжала в ворота Шереметьевской больницы. Иван Павлович сжимал саквояж так сильно, что побелели пальцы. Он смотрел на белое здание за деревьями и думал только об одном:

«Анна, держись. Я еду к тебе. Я буду рядом».