Явившись по приказу Дзагоева в его саклю, я обнаружил командира сидящим перед ящиком, на котором была расстелена карта с придавленными камушками углами. Ткнув пожелтевшим от махорки пальцем в точку выше нашего расположения, он сообщил:

— Вот тут кошара старая, чабанская. Разведка донесла — егеря под склад приспособили. Перевалочный — привозят, хранят, а потом по постам растаскивают.

Я прикинул по карте. Далеко, под самым боком у врага. Через «нейтралку» идти придется. А зачем «придется»?

— Разрешите заметить, товарищ майор — стратегически важным объект не выглядит.

— Стратегически, может, и не выглядит, — усмехнулся Дзагоев. — Будь там штаб ихний, отправили бы кого понадёжнее, не вас. Голову класть здесь незачем — так, сходить, посмотреть, пощипать, если получится. Понял задачу?

— Есть, товарищ майор, — козырнул я.

Бывают такие объекты, на которые кого-то послать надо, но лучших — жалко.

— Проводником пойдёт Гацоев, — добавил Дзагоев. — Взводный мой. Здешний, тропы знает. Номинально старший — ты. Понял?

— Дурного не посоветует, надо слушать, — кивнул я.

— Свободен.

Покинув обитель Дзагоева, я добрался до старшины. Кравчук возился под навесом со своими ведомостями, сумрачный, как всегда. Я подсел рядом, вытащил из кармана трофейные часы — неплохие, швейцарские, снятые ещё в Крыму — и поделился:

— Федька Лапин из нашей группы, когда его ранили, а мы в горах прятались, на хозяйстве оставался — считал, распределял, порядок поддерживал.

Кравчук покосился на часы:

— Молодец, коли так.

Я продолжил:

— Характер у пацана боевой, не признается, что с материальной частью возиться нравится, но мы-то видели. Как думаете, товарищ старшина, получится ли Федьку убедить?

— А я что, ему отец? — пожал он плечами.

— Старшина солдату сразу и отец, и мать, и брат старший, и командир, — улыбнулся я.

Иронично фыркнув, Кравчук взял часы, повертел, послушал механизм:

— Лапина знаю. Говорят, прилежный.

— Не везет ему, товарищ старшина, — вздохнул я. — Ранится в бою много. Сами знаете — бывают такие, которые будто пули сами притягивают.

— Бывают, — согласился Кравчук. — Сам не раз видел. Плохо это — и сами «приманивают», и в сослуживцев рядом прилетает.

— Может вам помощник нужен? — перешел я к делу.

Еще немного покрутив часы перед глазами, Кравчук примерил их к запястью:

— Помощник? Пожалуй нужен помощник. Обещать не буду, но посмотрю твоего Лапина. После обеда сегодня и начну. У тебя все?

— Все, товарищ старшина.

— Свободен, значит.

К своим я возвращался довольный. Много пацанов вокруг, и я рад, что хоть одного пристроил. Помереть в такой войне и в глубоком тылу можно, но шансов все-таки меньше: пусть при старшине Федька будет.

Дело предстояло ночное, тихое, поэтому большую группу брать не было смысла. Хасанов с Журавлевым в качестве «пластунов», Гурьев — в качестве гибрида пластуна и вьючной лошади.

— Это че? — удивленно спросил я Равиля, кивнув на его забинтованный безымянный палец на правой руке.

— Да так, — скромно отмахнулся Хасанов.

— Да ящиком придавило, — ухмыльнулся привычно-расстроенный тем, что его не взяли на ходку, Колька. — С утра сегодня разгружать помогали. Ноготь всмятку, оторвать пришлось.

Гурьев усмехнулся и ткнул локтем Равиля в плечо:

— А мы-то думали ты заговоренный — с Одессы до сюда считай ни царапины, а тут — ящик.

Гоготнули.

— А может, Равиль, ты и раньше ранился, но там, где показывать стыдно?

— Где кончики! — добавил Федька, который тоже расстроился, что его дома оставляют, но радовался тому, что оставляют не его одного.

Грохнули.

— Лишь бы кончики стрелять не мешали, — ухмыльнулся Хасанов.

Ко смеющимся нам подошел Гацоев. Относительно молодой, лет тридцати, с перебитой пополам левой бровью. Невысокий, коренастый, походка выдает привычку ходить по всему на свете, кроме ровной дороги. Неторопливо приблизившись, он поправил висящий за спиной карабин, оглядел нас и козырнул мне:

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Вольно, — козырнул я в ответ и протянул руку. — Василий.

— Тембол, — представился он в ответ.

— Тимофей, — представил я Журавлева. — Антон, — представил Гурьева. — Равиль. С нами пойдут. А это — Колька, Петро, Лев, Федор. Сегодня не с нами, но в душе — всегда.

Поручкались, посмеялись, Гацоев отвесил:

— Будем знакомы. У нас говорят — сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу.

— Кто еще пойдет? — спросил я.

— Гнатюк пойдет, — ответил лейтенант и улыбнулся на Гурьева. — Такой же здоровяк, трофеи носить.

— А че это «носить»? — ощерился Гурьев. — Носить любой дурак может, а мы добывать приучены.

В горы пошли затемно. Гацоев шел первым. Шел хорошо — даже не «шел», а как будто водой тек: склон наперед чувствовал, осыпь обходил раньше, чем она начиналась, ноги порой ставил так и туда, что я даже не сразу понимал зачем. Но — понимал, смотрел и учился.

К кошаре подобрались на рассвете. Залегли за камнями, оглядели. Кошара лепилась к склону — низкое каменное строение под скальным козырьком, крытое плоской кровлей из камня и дёрна. Когда-то тут держали овец, теперь — егерское добро. У входа, привалившись к стене, сидели двое часовых, курили в кулак. А выше, на скальном выступе, шагах в полусотне, на фоне неба темнел силуэт наблюдателя. Не заметили бы, но лежать на холодном камне егерь не захотел — выбрал личный комфорт, сел на камушек. Но позиция отличная, все подходы видно.

— Этого в первую очередь, — шепнул я.

— Я сделаю, — вызвался Гацоев.

— Делай, — подтвердил я.

Горец тихо уполз в темноту. Равиль спокойно смотрел ему вслед. Заметив мой взгляд, шепнул:

— У меня прадед пластуном был. В Кавказскую джигитов насмотрелся. Рассказывал — джигиты бывают нормальные и воздушные. Сейчас посмотрим, из каких наш лейтенант.

Мы лежали и ждали. Я потерял Гацоева из вида почти сразу, только иногда мелькала едва заметная тень между камней. Наблюдатель наверху спокойно сидел, не чувствуя приближения проблемы. Раз — фигура на выступе качнулась, осела набок и пропала за камнем.

Хасанов рядом со мной едва слышно хмыкнул:

— Не воздушный.

Ждать возвращения Гацоева не стали — снятый наблюдатель как бы запустил таймер, с каждой секундой которого вероятность проблем возрастала. Я жестом скомандовал Хасанову и Журавлеву идти снимать часовых. Мужики ползком подобрались с двух сторон, и мы увидели как у входа в кошару поднялись две тени. Немного возни, приглушенных стонов в зажавшие рты ладони, и все было кончено. Как раз к этому моменту к нам присоединился Гацоев, и мы всей группой подошли к кошаре.

— Не стал резать, командир, — кивнул на лежащего у его ног егеря Журавлев. — Может пригодится язык?

— Может, — согласился я. — Связать, кляпом заткнуть. Остальные — вперед, — кивнул на кошару. — На растяжки проверить.

Все еще не модно, но мало ли.

Внутри кошары было темно, пахло овчиной, прелым сеном, оружейным маслом и кожей. Сложено было много всякого. Ящики с боеприпасами, горное снаряжение — верёвки, крючья, кошки, тёплое тряпьё. Немного жратвы, чуть-чуть гранат, один бинокль в дополнение к тому, что Гацоев снял с наблюдателя и повесил себе на шею, мешок махорки. В углу, под брезентом, нашлась рация, а рядом с ней — пара журналов и тетрадка с немецкой письменностью. Надо брать.

— Гнатюк, рация на тебе. Неси как дитё родное.

— Дотащу, — пробасил Гнатюк, принявшись прилаживать рацию на спину. Я полистал бумаги: столбцы цифр, слова и куски предложений в журналах. В тетрадке — самодельные планы и карты и куски карт типографских, которые хозяин тетрадки не поленился аккуратно вклеить и нанести сверху пометки. Все в планшет, авось пригодится.

Упаковывая добро, бойцы жевали шоколад и тоскливо смотрели на фляги с характерным запахом. После дела разрешу по чуть-чуть, а пока сухой закон.

— Богато нынче егеря живут, — заметил Гурьев. — Мы там кашу пустую с сухарями жрем, а они — жируют.

— Теперь и мы пожируем, — ответил Журавлев. — Делись давай, не жмись!

Рассовав нужное по мешкам, вещмешкам и ящикам, мы распределили груз — Гурьеву достался вещмешок занятого рацией гнатюка. На прощание я по доброй традиции поставил пару растяжек внутри кошары и оставил взрывной привет под трупом часового. Хотелось отправить Гацоева наверх, поставить растяжку под труп наблюдателя, но мы и так долго здесь копались.

Уходили быстро. Пленный к этому времени очухался — повели его в середине, со связанными руками. Гурьев для понятливости поигрывал ножом рядом с боком нациста.

— А че не привязали? — спросил он. — Раньше ж привязывали.

— Так то на равнинах, — ответил я. — А тут вдруг в пропасть сиганет? Нацика-то не жалко, а такого лося как ты пойди-сыщи.

На гребне, там, где несколько часов назад мы прошли по узкому карнизу, тропа осыпалась. Кусок сошёл — то ли подмыло, то ли подморозило, а потом подтаяло, но над пропастью зиял провал в несколько шагов. Не перепрыгнуть, не обойти по стенке.

— Привал, бойцы, — скомандовал я и полез в планшет за картой. — Тембол, подойди, подумаем.

Гацоев подсел рядом, я начал раскладывать карту, а Гнатюк опустил рацию, устало выдохнул и покосился на Гурьева:

— Хорошо тебе. Фрица на нож посадил, да веди, а я эту бандуру при.

— Так поменяемся давай, — ухмыльнулся Антон. — Сказал бы сразу, что тяжело тебе…

— Вот сюда спуститься можно, — показал на карте Гацоев. — Осыпь, но пройти можно. Дальше низом, вдоль ручья. Дольше на пару часов получится, зато надежно.

— Веди, — кивнул я, сворачивая карту.

— Кому «тяжело» дома выясним, — фыркнул Гнатюк. — На руках побороться не зассышь?

— Было бы чего ссать, — гоготнул Гурьев.

Достав из кармана галету, он отломил кусочек, отодвинул кляп с лица пленного и сунул галету тому в рот:

— На, подкрепись, уберменш.

Пленный затравленно косился, но жевать принялся исправно.

— Разжиреет, — лениво заметил Журавлев. — Не кормил бы больше, а то ногу подвернет — как потащим?

К своим вышли чуть за полдень. Усталые, гружёные, с языком, с рацией, с полными карманами трофейного добра. Удачно и бескровно сходить — редкость, но она случается.

Мы сдали пленного, рацию, боеприпасы с гранатами, я распустил группу отдыхать и в компании Гацоева пошел докладывать Дзагоеву. Тот первым делом задал Гацоеву пару вопросов по-осетински, тот ответил, козырнул майору и оставил нас вдвоем.

— Докладывай теперь по порядку, — велел Дзаговев.

Я доложил.

— Добро, — кивнул майор. — Все бы так с первой задачей в наших горах справлялись. Свободен.