Добродетели «общежития» крестецкий отец-воспитатель разделяет на частные и общественные. Первые исходят из доброго сердца. Побуждением к вторым нередко служит тщеславие и любочестие. Но если эти последние добродетели имеют не совсем чистый источник, то они возвышаются над первыми по своей высокой цели. Впрочем, побуждения к общественным добродетелям имеют начало и «в человеколюбивой твердости души». Тогда блеск этих добродетелей будет гораздо больше. Нужно всегда упражняться в частных добродетелях, чтобы быть в состоянии «удостоиться исполнения общественных».

После этого отец сообщает детям еще несколько исполнительных (практических) правил жизни. Первое из них оказывается не практическим, а теоретическим и основным правилом всего нравственного поведения человека: «Старайтеся паче всего во всех деяниях ваших, заслужить собственное свое почтение, дабы обращая во уединении взоры свои во внутрь себя, нетокмо немогли бы раскаяваться о сделанном, но взирали бы на себя со благоговением».

Для того, чтобы уважать себя не должно унижаться перед другими. Поэтому крестецкий дворянин убеждает детей удаляться «елико то возможно, даже вида раболепствования». Он советует не делать визитов для выражения почтения к знатным особам, говорит, что это «обычай скаредной2, ничего незначущей, показующей в посетителях дух робости, а в посещаемом дух надменности, и слабой рассудок».

Согласно с выраженными выше взглядами на страсти, юношей не запугивают последствиями увлечений молодости, так как «пороки юности оставляют надежду исправления». Неумеренность, расточительность, дерзость, дурачества — простительны юноше. Лучше, если он имеет пристрастие к деньгам или к щегольству, расположение к которому «означает всегда сжатой рассудок». Самое дурное в юноше — «коварство, лож, вероломство, сребролюбие, гордость, любомщение, зверство».

Если дети будут несчастны, если добродетель их будет везде преследоваться, если они не найдут защиты от угнетения, то отец дает им завещание умереть в добродетели (т.-е. покончить с собою). Такой же завет он дает им и для того случая, если они будут поспешать на злые дела, если душа их станет жесткой, нечувствительной.

Известно, что мысль о прекращении жизни по своему желанию очень много занимала Радищева, и в принципе он в известных случаях одобрял самоубийство.

Затем описывается трогательная сцена окончательного прощания и отъезда детей. Отец поднимает руки и взоры к небу с молитвой, чтобы Бог укрепил уехавших в стезях добродетели и сделал их счастливыми. После прощания отец уезжает в свое имение.

Из всей речи крестецкого дворянина Радищев, кажется, придавал большее значение рассуждениям, касающимся власти родителей над детьми. К этому именно месту речи он прибавил еще несколько рассуждений, в самом начале которых говорит: «Доказательства его (крестецкого дворянина), о ничтожестве власти родителей над детьми, казалися мне неоспоримы. Но если в благоучрежденном обществе нужно, что бы юноши почитали старцев, и неопытность совершенство, то нет кажется нужды, власть родительскую делать беспредельною. Если союз между отцем и сыном, не на нежных чувствованиях сердца основан, то он конечно нетверд; и будет нетверд, во преки всех законоположений. Если отец в сыне своем видит своего раба, и власть свою ищет в законоположении; если сын почитает отца наследия ради; то какое благо из того обществу? Или еще один невольник в прибавок по многим другим, или змия за пазухой... Отец обязан сына воскормить я научить, и должен наказан быть за его проступки, доколе он невойдет в совершеннолетие; а сын должности свои да обрящет в своем сердце. Если он ни чего не ощущает, то виновен отец, по что ничего ненасадил». Связью между детьми и родителями является лишь необходимость и обязанность помощи. С совершеннолетием детей «естественная сия и природная связь рушится. Птенец пернатых неищет помощи от произведших его, когда сам начнет находить пищу. Самец и самка забывают о птенцах своих, когда сии возмужают. Се есть закон природы. Если гражданские законы от него удалятся, то производят всегда урода. Ребенок любит своего отца, мать или наставника доколе любление его необратится ко другому предмету. Да неоскорбится сим сердце твое отец чадолюбивый; естество того требует».

Мы указали все, что пивал Радищев в своем «Путешествии» по вопросам воспитания, рассматривая эти вопросы отвлеченно, вообще. В самом конце, в главе «Ломоносов» он рассматривает эти вопросы относительно, по скольку они касаются условий жизни, воспитания и природных свойств знаменитого академика.

С самого начала биограф Ломоносова дает полную и верную картину неблагоприятных педагогических условий его родной среды. «Рожденный от человека, который не мог дать ему воспитания, дабы посредством оного, понятие его изострилося и украсилося полезными и приятными знаниями; определенный по состоянию своему, препровождать дни свои между людей, коих окружность мысленные области, недалее их ремесла простирается; сужденный делить время свое, между рыбным промыслом, и старанием получить мзду своего труда; разум молодого Ломоносова, немог бы достигнуть той обширности, которую он приобрел трудяся в испытании природы, ни глас его той сладости, которую он имел от обхождения чистых Мусс».

Что же вырвало Ломоносова из этой необразованной трудящейся среды и дало его жизни другое содержание и направление, а его личность поставило в совершенно другую обстановку?

Внимательному читателю биографии Ломоносова нельзя не заметить, что ответ на данный вопрос у Радищева не вполне совпадает с тем, который дается в наше время. Всякая современная биография подчеркивает индивидуальные природные особенности Ломоносова. Но насколько мы теперь уверены в личных природных способностях, как силе создающей жизнь крупных писателей и ученых, настолько XVIII век, в лице своих передовых писателей-публицистов, был уверен в неограниченности способностей и совершенства человеческой природы вообще, т.-е. всякого человека.

В век равенства прав твердо веровали в равенство способностей. Эта мысль находила своих сторонников еще и в XIX веке. Ее, напр., уверенно высказывал Бокль в своей «Истории цивилизации». Радищеву, как убежденному защитнику равенства людей, такая мысль была по душе, и он некоторые обстоятельства в биографии Ломоносова охотнее объясняет общими свойствами человеческой природы, или условными положениями, чем исключительными особенностями этого человека. «От воспитания в родительском доме», говорит Радищев о Ломоносове, «он приял маловажное но ключь учения, знание читать и писать, а от природы любопытство. Алчное любопытство, вселенное тобою в души наши, стремится к познанию вещей; и кипящее сердце славолюбием, не может терпеть пут его стесняющих... Тесная округа сведений, кои он мог приобресть на месте рождения своего, немогла усладить жаждущего духа, но паче возжгла в юноше непреодолимое к учению стремление. Блажен! что в возрасты, когда волнение страстей, изводит нас в первые из нечувствительности, когда приближаемся степени возмужалости, стремление его обратилося к познанию вещей... Преддверие учености, есть познание языков; но представляется яко поле тернием насажденное, и яко гора строгим каменем усеянная... Разум тут цепенеет, рассудок без действия ослабевает, воображение теряет свое крылие; единая память бдит и острится... При учении языков все отвратительно и тягостно... Упорное прилежание в учении языков, сделало Ломоносова согражданином Афин и Рима. И се наградилося его постоянство... Ломоносов получивши сведение Латинского и Греческого языков, пожирал красоты древних витий и стихотворцев. С ними научился он чувствовать изящности природы; с ними научился познавать все уловки искусства, крыющегося всегда в одушевленных стихотворством видах, с ними научился изъявлять чувствия свои, давать тело мысли и душу бездыханному... Скоро любопытство его щедрое получило удовлетворение. Он ученик стал славного Вольфа. Отрясая правила схоластики или паче заблуждения, преподанные ему в монашеских училищах, он твердые и ясные полагал степени к восхождению во храм любомудрия»...

Мы видим из этих выписок, что история развития Ломоносова, в представлении Радищева, идет по такому пути, по которому пошло бы развитие всякого человека.

Началом стремлений к знанию является природное любопытство. В несоответствующей среде оно, будучи не удовлетворено, разжигается еще больше. В юношеском возрасте, к счастию, им овладевает не волнение страстей, но стремление к познанию природы3. Трудности ученья побеждаются упорным прилежанием. Развитие способностей дает наука, которую притом, в конце ученья, преподают «славные» учителя. Особое положение, которое он приобретает, приводит в напряжение его силы и делает из него то, чем он стал. «Человек рожденный с нежными чувствами, одаренный сильным воображением, побуждаемый любочестием, изторгается из среды народные. Восходит на лобное место. Все взоры на него стремятся, все ожидают с нетерпением его произречения. Его же ожидает плескание рук, или посмеяние горшее самые смерти. Как можно быть ему посредственным?» .

Здесь у Радищева невольно высказалось то, что он не хотел бы, может быть, сказать прямо. Особо одаренных людей он все-таки признавал. Так, в «Житии Ф. В. Ушакова» он говорит о людях, «назначенных перстом всевечным к бессмертию».

К этому изложению педагогических взглядов Радищева мы можем прибавить из его «Путешествия» только два-три замечаний. В одном месте педагогическое суждение высказано в виде примера. Это в главе о цензуре, где говорится о вреде ее для открытого выражения мыслей и для нравов народа: «Если хочешь благоразтворенного воздуха, удали от себя контрольню; если хочешь света, удали затмевание; если хочешь, что бы дитя не было застенчиво, то выгони лозу из училища. В доме, где плети и батожье в моде, там служители пьяницы, воры и того еще хуже». В главе «Медное» говорится с большим сочувствием о кормилице, продаваемой с торгу, и делается упрек матери, отказавшейся от кормления. В главе «Едраво» видим картину из сельского быта, нарисованную под явным влиянием идей Руссо о прелестях жизни, близкой к природе. «Неподалеку от дороги над водою, стояло много баб и девок... Все они были в праздничной одежде, шеи голые, ноги босые, локти наруже, платье заткнутое спереди за пояс, рубахи белые, взоры веселые, здоровье на щеках начертанное». Распространяясь далее о здоровье и красоте этой женской толпы, Радищев сравнивает сельских жительниц с горожанками, потерявшими здоровье, красоту и радости естественной жизни, благодаря искусственным обычаям, кокетству, разврату. Он восхищается тем, что члены тела у его красавиц «круглы, рослы, неискривлены, неиспорчены». Нестеснявшиеся модной обувью ноги велики и сильны. Когда сельская красавица побежит, то городская не сможет ее перегнать. Обращаясь к городской жительнице, которая смеется над тем, что у сельской русалки «брюшко на воле выросло», Радищев говорит: «Ты уж десятой месяц за мужем, и уж трех четвертной твой стан изуродовался. А как то дойдет до родов, запоешь другим голосом... Дорогой мой зятюшка... уже все твои шнурованья бросил в огонь. Кости из всех твоих платьев повытаскал, но уже поздно. Сросшихся твоих накриво составов тем неспрямиш»... Мать этой городской женщины, «следуя», по мнению Радищева, «плачевной и смертию разрешающихся от бремени жен ознаменованной моде»,4 приготовила за много лет вперед мужу печаль, жене — болезнь, детям — слабое сложение.

Наконец, в «Путешествии» мы можем еще указать бытовой анекдот, нередко повторяющийся в практике и литературе того времени, о совершенно невежественном французе, занимавшем должность домашнего учителя. Это в конце главы «Городня». Данный учитель был парикмахер, сбившийся с пути, побывавший и в матросах, и в солдатах. В пьяном виде он совершил убийство, бежал от суда. Был бродягой — нищим и лакеем. В Москве, по совету товарищей, нашел место учителя в деревне, на очень выгодных условиях: «сто пятьдесят рублей, пуд сахару, пуд кофе, десять фунтов чаю в год, стол, слуга и карета». Там целый год не знали, что учитель даже не умеет писать.

Из появившегося лишь за год до «Путешествия» другого сочинения Радищева: «Житие Федора Васильевича Ушакова»5 мы возьмем те факты или суждения, которые могут послужить для объяснения или дополнения приведенных нами данных.

Обратим внимание прежде всего на биографические и бытовые стороны «Жития», на сколько они касаются вопросов воспитания и мнений по этим вопросам Радищева.

«Житие» указывает на сильно развитое в Радищеве чувство товарищества. И цель, и содержание, и тон «Жития», и отношение к покойному Ушакову — все объясняется этим чувством. Отсюда становятся более понятными и разные мелочи литературной деятельности Радищева, в роде посвящения своей главной книги, «Путешествия», школьному товарищу Кутузову. Понятнее и весь характер этой книги и особенности политических и педагогических взглядов Радищева.

Товарищеское чувство и есть именно то, которое характеризует людей, склонных к политической деятельности и борьбе. Оно основа, из которого развиваются общественные, гражданские чувства. Плохой товарищ не подает надежды быть хорошим гражданином. Политический писатель, не обнаруживающий товарищеского чувства, — ритор, а не гражданин. Знакомство с «Житием Ф. В. Ушакова» лишний раз убеждает, что Радищева на сочинение и издание его злополучной книги подвигало неподдельное и сильно развитое общественное чувство. Оно сделало его недружелюбным к правительственной власти и поставило в ряды защитников тех, кого она притесняла. Здесь он является не только человеком известных убеждений, но писателем, обладающим определенным темпераментом, тем самым, который всего более соответствует политическим борцам.

Естественно, что такие чувства сделали Радищева и в воспитании безусловным сторонником установления товарищеских отношений не только между воспитателем и воспитанником, но также между отцом и сыном, как это мы уже видели.

Здесь педагогические взгляды Радищева тесно связываются с политическими. Требование беспрекословного повиновения, которое практиковалось в отношениях нашей школы того времени и, в частности, устанавливалось инспектором лейпцигских студентов Бокумом, Радищев считает прямым последствием существующего в России государственного порядка. «Пример самовластия Государя, неимеющего закона на последование, ниже в расположениях своих других правил, кроме своей воли или прихотей, побуждает каждого начальника мыслить, что пользуяся уделом власти беспредельной, он такой же властитель частно, как тот в общем. И сие столь справедливо, что нередко правилом приемлется, что противоречие власти начальника, есть оскорбление верховной власти. Мысль нещастная, тысячи любящих отечество граждан заключающая в темницу, и предающая их смерти; теснящая дух и разум, и на месте величия водворяющая робость, рабство и замешательство, под личиною устройства и покоя! Да сие иначе и быть не может по сродному человеку стремлению к самовластию, и Гельвециево о сем мнение ежечасно подтверждается». Это место вдвойне интересно: 1) оно хорошо выражает основные взгляды Радищева, 2) оно указывает их источники: французских писателей, в частности — Гельвеция. Не менее замечательно и то подстрочное примечание, которое дано при словах «противоречие власти начальника»: «С вероятностию корень сего правила о непрекословном повиновении, найти можем в воинских законоположениях и в смешении гражданских чиновников с военными. Большая часть у нас чиновников в гражданском звании, начали обращение свое в службе Отечеству с военного состояния, и привыкнув давать подчиненным своим приказы, на которые возражения не терпит воинское повиновение, вступают в гражданскую службу, с приобретенными в военной мыслями. Им кажется везде строй; кричит в суде на караул, и определение не редко подписывают палкою». Здесь говорится как раз о том порядке нашего управления, который отличал и русскую школу во времена Радищева и долго после, вплоть до наших дней, если и не сохранивших вполне генералов-начальников с девизом: «не рассуждать, а исполнять», то сохранивших в обилии старые порядки, осужденные еще в XVIII столетии.