Таким образом, вопрос о высшем образовании Радищев тесно связывает с вопросом государственного управления. На примере семинариста он указывает, что население хочет и ищет знания, а невежество администрации заставляет его указать правительству, что это знание необходимо для государства, представители которого не имеют настоящих понятий о законе и праве. Вспомним, что судья времени Радищева не то, что нынешний: он — администратор с гораздо более широкими полномочиями.

Самый характер школьной науки должен измениться. Прошло время «схоластики и словопрений», когда заботились о речениях более, чем об их смысле, «когда задачею любомудрия почиталося и на решение исследователей истины, отдавали вопрос, сколько на игольном острии может уместиться душ». Знание должно быть содержательно, приблизиться к жизни и улучшить весь жизненный строй, в котором еще недавно «царствовало суеверие, и весь его причет, невежество, рабство, инквизиция, и многое кое что».

Сам собеседник Радищева, идеальный ученик высшей школы, любя науки, не ушел всей душой в мир отвлеченных размышлений и интересов. Он высказывает желание и признает за собой право наслаждаться жизнью. «Покаюся тебе», говорит он, «как отцу духовному, я лучше ночь просижу с пригоженькою девочкою, и усну упоенный сладострастием в объятиях ее, нежели зарывшись в Еврейские или Арабские буквы, в цифири, или Египетские Иероглифы, потщуся отделить дух мой от тела и рыскать в пространных полях бредоумствований».

Большая глава «Крестьция» содержит целый обширный трактат о воспитании, преимущественно семейном. Здесь описывается расставание местного дворянина с детьми, отправляемыми на службу. Большая часть главы состоит из речи этого дворянина о воспитании, обращенной, вместе с родительскими наставлениями, к уезжающим детям.

Сделанное Радищевым изображение условий, в которых живут подобные юноши, является столько же выражением его педагогических взглядов, сколько и современной исторической картинкою. «Нещастный предрассудок дворянского звания» заставляет отдавать детей на службу, одна мысль о которой «приводит всю кровь в необычайное движение. Тысячу против одного держать можно, что из ста дворянчиков, вступающих в службу, 98 становятся повесами, а два под старость, или правильнее сказать в дряхлые их, хотя не старые лета, становятся добрыми людьми. Прочие происходят в чины, расточают или наживают имение, и проч.»... Сама по себе военная служба не развращает нравов. Но юношей развращает могущественная протекция, приближение к силе и власти, возможность быстро и незаслуженно получить знатные чины, «за которыми идут в след богатство, честь и разум». Как отец, имеющий подрастающего сына, Радищев говорит: «Смотря на сына моего представляется мне: он начал служить, познакомился с вертопрахами, распутными, игроками, щеголями. Выучился чистенько наряжаться, играть в карты, картами доставать прокормление, говорить обо всем ни чего немысля, таскаться по девкам, или врать чепуху барыням. Каким то образом фортуна, вертясь на курей ножке, приголубила его; и сынок мой небрея еще бороды, стал знатным боярином. Возмечтал он о себе, что умнее всех на свете. Чего доброго ожидать от такого полководца или градоначальника? — Скажи по истине отец чадолюбивый, скажи о истинный гражданин! незахочется-ли тебе сынка твоего, лучше удавить нежели отпустить в службу. Небольно сердцу твоему, что сынок твой, знатный боярин, презирает заслуги и достоинства, для того что их участь пресмыкаться в стезе чинов, пронырства гнущаяся?» и т. д. (В конце этой выписки мы находим наглядный пример того, как темны иногда выражения Радищева. Здесь он хотел сказать, что заслуги и достоинства гнушаются пронырства, и потому достойный принужден находиться в пренебрежении среди людей чиновных).

Мы видим, что Радищев принадлежит к числу тех честных родителей, которые боялись не тягости или невыгодности службы, но приходили в отчаяние от мысли, что их сыновья могут «попасть в случай», стать «фаворитами», сделать быструю, но сомнительную нравственно, карьеру и оказаться могущественными слугами злой и притесняющей силы и власти. «Невозрыдаеш ли ты», говорит Радищев от лица отца, «что сынок твой любезный, с приятною улыбкою отнимать будет имение, честь; отравлять и резать людей, не своими всегда боярскими руками но посредством лап своих любимцев».

Перейдем дальше к крестецкому дворянину, его детям и его речам. Самыми симпатичными чертами Радищев описывает внешность отца и сыновей. Внешность детей указывает на разницу их душевных свойств и наклонностей. С этой разницею сообразовалось их воспитание. «Горячность родителя, ускоряла во младшем развержение ума, а любовь братня, умеряла успех в науках во старшем». Дети не были забиты, отношения отца к ним были дружеские, а не начальнические.

Заботы о первом воспитании их принадлежали исключительно семье. «Никогда», говорит отец детям, «наемная рачительница некасалася телеси вашего, и никогда, наемный наставник некоснулся вашего сердца и разума». Неусыпно трудясь над любовным воспитанием, над охраной детей, отец, однако, не требует от них ни благодарности за свое попечение, ни даже признания сделанного им добра. Он думает, что все, что делалось им для детей, делалось ради собственного удовольствия. Поэтому он решительно отказывается от права власти над детьми. «Вы мне ни чем не обязаны (т.-е. нисколько не подчинены). Не в рассудке, а меньше еще в законе, хощу искати твердости союза нашего». Так он определяет отношение к своим детям. Только любовь, по его мнению, должна связывать детей с родителями. «Если сердце ваше ко мне ощутит некую нежную наклонность, то поживем в дружбе, в сем наивеличайшем на земле благоденствии. — Если же оно без ощущения пребудет — да забвени будем друг друга, яко же нам неродитися». Отец готов подчиниться подобной участи с глубокой печалью, но без гнева.

Развивая в дальнейшей речи мысли о незаконности прав родительской власти, крестецкий дворянин и относительно покойной матери детей сообщает: «Мать ваша, равного со мною была мнения, о ничтожности должностей (обязанностей) ваших, от рождения проистекающих. Негордилася она пред вами, что носила вас во чреве своем, истребовала признательности питая вас своею кровию; нехотела почтения за болезни рождения, ни за скуку воскормления сосудами своими. Она тщилася благую вам дать душу, яко же и сама имела, и в ней хотела насадить дружбу, но необязанность, не должность, или рабское повиновение».

Отрицая свои права власти над детьми, отец признает свои обязанности и дает детям подробный отчет о том, как он их исполнял, по каким причинам руководствовался теми или другими воспитательными средствами.

«Со младенчества вашего принуждения вы не чувствовали». Отец лишь направлял деятельность сыновей, предузнавая их желания, но не заставляя ощущать двигающую их силу. Он не хотел, «чтобы радость или послушание повиновения», хотя бы «малейшею чертою» положили на детей «тяжесть своего перста». Его целью было образовать дух, не терпящий «веления безрассудного», но кроткий «к совету дружества».

Что касается физического воспитания детей, отец не допускал в нем «робкой нежности», стараясь укрепить их тело, закалить его «от неприязненности стихий и погоды». Они часто ходили босые, с непокрытой головой, в пыли, в грязи, для отдыха лежали на камне или на скамье. Дети приучались к простой пище. Труд был лучшей приправой обеда. «Воспомните», говорит отец, «с каким удовольствием обедали мы в деревне нам неизвестной, ненашед дороги к дому. Сколь вкусен нам казался тогда хлеб ржаной и квас деревенской!»

В задачу воспитания крестецких мальчиков не входило сообщение им светских манер и привычек. Эти два Эмиля не имеют казистого вида, стоят, как телу покойнее, а не так, как велит мода, одеваются просто, волосы их «кудрятся рукою природы а не чесателя». Они не привлекут внимания в обществе, особенно женщин, потому что не умеют хвалить их красоту. Зато они умеют быстро бегать, плавают, не утомляясь, без труда поднимают тяжести, умеют водить соху, вскопать гряду, владеют косою и топором, стругом и долотом, умеют ездить верхом и стрелять. Танцы для них были признаны бесполезными и даже вредными, так как в основе того удовольствия, которое они дают, лежит любострастие. Для лучшего знакомства с природой, для услаждения чувств и разума мальчики учились рисованию и живописи. Чтобы сделать их мягкосердечными, давались уроки музыки. Варварское искусство сражаться мечем преподавалось молодым людям лишь на случай сделать их способными к самообороне, но не к нападению (дуэли). Отец надеется, что дети имеют твердый дух и не сочтут обидой, если осел их лягнет, или свинья коснется до них смрадным рылом. Учились дети и домашнему хозяйству. «Небойтесь», говорит отец, сказать ни кому, что вы корову доить умеете, что шти и кашу сварите, или зажаренной вами кусок мяса, будет вкусен».

Объясняя способы обучения, отец начинает с того, что он не отягощал рассудка детей готовыми размышлениями, не затруднял памяти излишними предметами. Знания их складывались самостоятельно и постепенно, по мере того, как раскрывались их умственные способности. Только, когда дети могли рассуждать, им предложено понятие о Всевышнем Существе и об откровении. При этом от молодых людей не скрывалось то, что сказано многими в опровержение писания.

Детей учили языкам для того, чтобы они могли познакомиться с разными народами. «Но прежде всего», говорит отец «попечение мое было, да познаете ваш собственный язык да умеете на оном изъяснять ваши мысли словесно и письменно, что бы изъяснение сие было в вас непринужденно, и поту на лице не производило». Из языков иностранных особенное внимание было обращено на языки английский и латинский, как языки народов свободных. «Упругость духа вольности (свойственная, по мнению Радищева, этим языкам), переходя в изображение речи, приучит и разум к твердым понятиям, столь во всяких правлениях нужным».

Направляя ум на приобретение знаний, воспитатель еще бдительнее заботился о нравственности детей. Он старался умерять в них гнев и отвратить от мести. Дети «оставили только оберегательность своего сложения (т.-е. чувство самосохранения), поправ желания возвращать уязъвления». До минуты расставания опытность и забота отца охраняли детей от «превратных чувств» и излишеств. Теперь он снабжает их советами, которые будут для предоставленных себе юношей «светильником начинаний». Советы эти касаются правил единожития и общежития. Первые состоят из увещаний не забывать тех физических занятий и привычек, о которых уже говорилось раньше. Тут только присоединяются иногда новые объяснения благотворного значения физического труда воздержания, опрятности, простых привычек. Напр., указывается, что физическими упражнениями можно прогнать начавшуюся болезнь, что простота привычек сближает детей с людьми простыми, бедными. Общение с этими людьми и помощь им послужить к просвещению сердца детей. Совет отца: «Негнушайтесь, пособить поднимая погрязшую во рве телегу, и тем облегчить упадшего... Ходите в хижины унижения; утешайте томящегося нищетою, вкусите его брашны, и сердце ваше усладится, дав отраду скорбящему».

Отец отпускает от себя детей в том возрасте, когда в них начинают пробуждаться страсти. Чтобы умерить страсти, они, по совету отца, должны трудиться телом, сердцем и разумом. Тогда волнения чувств не будут так сильны, упражнение в деятельной доброте направит страсти «ко благому концу» (т.-е. цели), развитой умственными упражнениями рассудок будет управлять волей и страстями. Но не нужно давать перевес рассудку и, подавляя страсти, стремиться к бесстрастию. Корень страстей благ... «Они благую в человеке производят тревогу, без нее уснул бы он в бездействии. Совершенно бесстрастный человек есть глупец и истукан нелепый, невозмогая ни благого ни злого... Бесстрастие есть нравственная смерть».

Всего больше воздерживаться отец считает нужным для детей в любовной страсти. <Она природою насаждена в сердце нашем ко блаженству нашему». Но нужно выбрать достойный предмет страсти. «С благим же предметом любви, неумеренность страсти сея, будет вам неизвестна». Говорить детям о супружестве отец считает преждевременным, потому что разум их только начинает развиваться, а сердце неопытно. Понятие о супружестве они могли получить только из дружеских, родственных отношений своих родителей. Здесь заканчиваются правила «единожития», и отец приступает к изложению правил «общежития.

«Вопросите ваше сердце», говорит он, «чтобы не обмануться в действиях, касающихся общежития. Молодежь должна следовать движениям сердца, как старость прибегает к рассудку и опыту».

«Правила общежития относятся ко исполнению обычаев и правил народных или ко исполнению закона, или ко исполнению добродетели». Но в общественной жизни нравы и обычаи нередко бывают противны закону, а закон иногда полагает препятствия добродетели. Поэтому трудно бывает исполнять обязанности человека и гражданина, так как приходится вступать в борьбу с очень большими препятствиями. Отец убеждает, чтобы дети исполняли эти высшие обязанности и не страшились борьбы. «Небреги обычаев и нравов, небреги закона гражданского и священного, столь святые в обществе вещи, буде исполнение оных отлучаем тебя от добродетели. Недерзай николи нарушения ее, прикрывати радостью благоразумия. Благоденствен без нее будешь во внешности, но блажен (т.-е. счастлив) николи». Если закон или государь, или какая-либо на земле власть заставляет сделать неправду, нарушить добродетель, юноши должны оставаться в ней непоколебимыми. «Небойся ни осмеяния, ни мучения, ни болезни, ни заточения, даже смерти». «Ярость мучителей твоих раздробится о твердь твою, и если предадут тебя смерти, осмеяны будут, а ты поживет на памяти благородных душ, до скончания веков». Но бойся считать благоразумием свою слабость. Слабость первый враг добродетели. Сегодня добродетель будет нарушена по какой нибудь извиняющей причине; завтра нарушение будет казаться добродетелью, и порок воцарится в сердце поддавшемся злу.