Говорить о педагогических взглядах А. Н. Радищева теперь возможно и своевременно, в виду недавнего появления его злополучного «путешествия», более столетия жестоко преследовавшегося нашей цензурой и еще недавно, в 1903 году уничтоженного, несмотря на то, что оно потеряло уже остроту современности, а по своему тяжелому изложению и в свое время не могло иметь широкого распространения, на что указывал и сам автор.
Теперь интересующиеся книгой Радищева могут иметь ее в одном из двух следующих изданий, воспроизводящих старый текст буква в букву, знак в знак:
А. Н. Радищев. Путешествие, из Петербурга в Москву. Спб. 1905. Стр. LXXXX + 295. Ц. 2 р.
При этом издании приложены: портрет А. Н. Радищева; его биография, написанная Н. П. Сильванским; исследование П. Е. Щеголева о рукописи «Путешествия»; примечания, касающиеся этой рукописи; примечания, касающиеся биографии Радищева.
Тоже. Спб. 1906. Изд. А. С. Суворина. Стр. 299. Ц. 60 к.
Здесь приложено небольшое предисловие А. Суворина о настоящем и предыдущих изданиях «Путешествия».
Книга Радищева слишком хорошо известна, и потому о ней не приходится говорить вообще. Но далеко не лишнее дело обратиться к ее частностям. Между прочим, достойны внимательного изучения педагогические идеи Радищева.
Ученик французских философов, европеец по образованию и образу мыслей, Радищев горячо и искренно увлекается новыми просветительными и гуманными учениями Европы. В то время, как окружающие довольствуются позволением знать и мыслить по-европейски, восторгаются свободным и филантропическим словом в речах придворных и салонных говорунов и актеров, нередко крепостных, проповедующих в новых трагедиях закон, право и гуманность, — Радищев хочет проводить западные идеи в жизнь; он смотрит вокруг себя, видит «страдания человечества», хочет быть соучастником «во благо действии себе подобных», хочет быть наставником в этом отношении и для других. Естественно, что его теоретические взгляды будут ближе к действительности. Вследствие этого мы должны ожидать, что и в педагогических своих воззрениях Радищев будет стоять на высоте своего просвещенного века, что его идеалы будут иметь более близкое отношение к русской жизни, что в его мнениях окажется больше прямоты и даже дальновидности, которые отличают иногда людей искренних и беспристрастных.
Лично А. Н. Радищев узнал и хорошие, и дурные стороны воспитания.
До 13-тилетнего возраста условия эти были очень благоприятны (хорошая образованная семья и удачно выбранные воспитатели и учителя, среди последних некоторые профессора только что открытого Московского университета). Затем следовал пажеский корпус, где дело велось по характерным для Екатерининского времени «инструкциям», которые на бумаге удовлетворяли самым идеальным европейским требованиям, а на практике оставались не примененными и заменялись привычными домашними средствами педагогического воздействия, суровым обращением и жестокими наказаниями или полной небрежностью в ведении воспитательного дела. К обычным результатам старого воспитания — страху и забитости, присоединялся новый — распущенность и невыдержанность.
О последовавшем после корпуса пятилетнем учении в Лейпцигском университете мы узнаем много от самого Радищева, изобразившего жизнь студентов в биографии одного из них, безвременно скончавшегося Ф. В. Ушакова, «друга своего сердца».
Внимательно изучая науки, которые преподавались в университете, Радищев с увлечением занимается вместе с своими товарищами чтением преимущественно французских писателей энциклопедистов. Просветительные освободительные учения Гельвеция, Мабли, Руссо и др. захватывают умы и сердца молодых русских студентов. Это увлечение ушло так далеко, что, по указанию биографа Радищева, покойного академика М. И. Сухомлинова, «перед открытием курса одного из первостепенных ученых своего времени, профессора Böhme, русские студенты заявили, что они предпочитают этому курсу чтение книги Мабли: «Le Droit public de l’Europe, fondé sur les traités», будучи заранее уверены, что образцовое «по мнению всего света» произведение Мабли заключает в себе гораздо более поучительного, нежели какие-бы то ни было лекции.
Эти книжные увлечения не мешают, впрочем, Радищеву и его товарищам учиться так, что современник-наблюдатель дает о них такой отзыв: «Все генерально с удивлением признаются, что в столь короткое время они оказали знатные успехи и не уступают в знании самым тем, которые издавна там обучаются».
Вместе с тем, Радищев с товарищами были принуждены вести борьбу с своим инспектором, маиором Бокумом, который должен был руководствоваться «инструкцией», написанной самой Екатериной по последнему слову педагогической науки, а на самом деле, вдали от надзора, рассчитывая на безнаказанность, старался нажиться и держал порученных ему воспитанников в голоде, тесноте и сырости, предупреждая и отстраняя их требования суровым обращением. Начались пререкания, столкновения и взаимные оскорбления. «Мы не столько помышляли о нашем учении», говорит впоследствии Радищев, «как о способах освободиться от такого несносного ига. Подобно тому, как в обществах, где удручение начинает превышать пределы терпения, и возникает отчаяние, так и в нашем обществе начались сходбища, частые сетования, предприятия и все, что при заговорах бывает». Гофмейстер Бокум был человек неисправимый, и дошло до того, что между ним и одним его питомцем произошел обмен не только дерзостями, но и пощечинами. «Не знал наш путеводитель», замечает Радищев, «что худо отвергать справедливое подчиненных требование, и что высшая власть сокрушалась иногда от безвременной упругости и безрассудной строгости. Мы стали отважнее в наших поступках, дерзновеннее в требованиях и от повторяемых оскорблений стали, наконец, презирать его власть» («Житие Федора Васильевича Ушакова»). Борьба была не бесплодна. Дурное обращение с студентами сделалось предметом толков в Петербурге, взволновало Екатерину, и жестокого инспектора смирила внешняя сила в лице посланника князя Белосельского.
Эта победа должна была оказать доброе влияние на воспитанников, укрепляя в них смелость и стремление защищать свои права. И в Радищеве история с Бокумом утвердила мысль, что не должно подавлять чувства и потребности юности, но следует направлять их к общей пользе. «Единожды смирив юношу, нередко сделаете его калекою», т.-е. человеком равнодушным к общему благу.
Темной стороной лейпцигской жизни явилось для наших студентов «невоздержание в любострастии», как выражается Радищев. За это он должен был поплатиться ужасной болезнью, о которой распространяется в «Путешествии» в главе «Яжелбицы». Глава эта высказывает обвинения родителям, которые, будучи заражены этой болезнью, давая жизнь детям, заранее обрекают их на страдания. Обращаясь к своим детям, он говорит: «О друзья мои возлюбленные, о чада души моей! Неведаете вы, колико согреших пред вами. Бледное ваше чело, есть мое осуждение. Страшусь возвестить вам о болезни, иногда вами ощущаемой. Возненавидите, может быть, меня и в ненависти вашей будете справедливы. Кто уверит вас и меня, что вы не носите в крови вашей сокровенного жала, определенного, да скончает дни ваши безвременно»1. Обращаясь далее к воспоминаниям о покойной супруге, Радищев и относительно ее высказывает свое горячее раскаяние в грехах юности: «Согрешил, и сие да будет мне в казнь, согрешил в горячности моей, взяв в супружество мать вашу. Кто мне порукою в том, что я не был причиною ее кончины? Смертоносный яд источаяся в веселии преселился в чистое ее тело, и отравил непорочные ее члены. Тем смертоноснее он был, чем сокровеннее. Ложная стыдливость воспретила мне ее в том предостеречь; она же не остерегалася отравителя своего, в горячности своей к нему. Воспаление, ей приключившееся, есть плод, может быть, уделенной ей мною отравы»...
На родину молодые лейпцигские студенты возвращались в патриотическом и идеалистическом настроении, в котором готовы были «жертвовать и жизнью для пользы отечества». Суровая русская действительность умерила этот жар. Радищев занялся службой и оказался честным, дельным и усердным чиновником. Досуги он уделяет чтению любимых европейских писателей; «следуя совету Ломоносова», читает много церковных книг и, обладая «чувствительным сердцем», пишет стихи «на нежные предметы». Кстати сказать, усердное чтение церковных книг, из которого он хотел приобрести «знание в российском письме» и научиться «управлять пером», оказало очень плохое влияние на слог его сочинений. Благодаря тяжелому церковно-славянскому слогу, его «Путешествие» никогда не могло быть и не будет популярной русской книгой. Не даром Державин советовал прочитать сочинение Радищева: «Житие О. В. Ушакова», «чтобы убедиться в том, что литераторы наши плохо знают русский язык».
С внешней стороны, казалось, Радищев отдался службе, семейной жизни, чтению, стихотворству; но, несомненно, в нем беспрерывно продолжалась, начатая высшей школой и серьезным чтением, работа мысли. Наблюдения над русской жизнью, юношеские мечтания о деятельности на пользу и благо родины, заветы лучших людей века, благородных европейских мыслителей, соединились и выразились в одной книге, которая, благодаря изображению тягостного положения крепостных крестьян и злоупотреблений высшей власти и чиновников, привела автора в крепость и Сибирь.
Заключенный в крепости, Радищев пишет повесть о Филарете Милостивом. Эту повесть он назначает для своих детей, которым желает дать урок бескорыстного служения людям. Эти воспитательные уроки заключаются в вымышленных подробностях из детской жизни и учения Филарета. Дальнейшее изложение тоже представляет, главным образом, описания и рассуждение, принадлежащие самому Радищеву и направленные к воспитательным целям. Повесть не отличается литературными достоинствами, но показывает большую любовь автора к своим детям и всегдашний его интерес к педагогическим вопросам.
Уже один краткий обзор того, что говорится по этим вопросам в «Путешествии», покажет, как много Радищев уделял им внимательных размышлений и наблюдений.
Отношения государства к вопросам образования и воспитания Радищев касается очень мало, зато много говорит о воспитании семейном и школьном. Охотно говорит он также о задачах воспитания, его приемах, и по другим общим педагогическим вопросам.
В конце» помянутой уже нами главы «Яжелбицы» Радищев требует правительственного вмешательства для прекращения проституции, которая дает возможность юношеству развращаться и заражаться губительными неизлечимыми болезнями. Если бы стеснение в удовлетворении любовной страсти увеличило число насилий, убийств и волнений в обществе, как говорят защитники проституции, то все-таки лучше, по мнению Радищева, иметь «тревогу и с нею здравие и мужество», чем спокойствие и болезнь. В главе о цензуре («Торжок»), защищая свободное печатание сочинений «любострастных, дышащих развратом», он опять обращается к той же мысли, что правительство должно вести борьбу с развратом, когда он становится открытой промышленностью. Сочинения могут быть вредны, возбуждая любовную страсть, но эта страсть не могла бы быть произведена в действие, если бы не было торгующих своею красотою. «В России таковых сочинений в печати еще нет, а на каждой улице в обеих столицах видим раскрашенных любовниц. Действие более развратит, нежели слово и пример паче всего». Женщины, продающие себя публично, «тысячу юношей заразят язвою и все будущее потомство тысящи сея; но книга не давала еще болезни. Итак, цензура да останется на торговых девок, до произведений же развратного хотя разума, ей дела нет».
В этой же главе затрагивается вопрос о просвещении народа, но не в том определенном и более частном смысле, как он понимается теперь, но в широком смысле распространения книг и знаний без правительственного контроля. Являясь в виде цензуры, этот контроль оказывается помехой просвещению и поддержкой тьмы и невежества. Ссылаясь на историю цензуры, имевшей, по мнению Радищева, исключительно полицейское происхождение и характер и созданной для охраны привилегий духовенства и высших правящих классов, посредством «продолжения невежества и мрака» в народе и заключения «истины и просвещения в теснейшие пределы», Радищев находит, что «ныне во дни наук и любомудрия», когда сделан уже «шаг к просвещению», цензура служит к тому, чтобы остановить народы в этом шествии и возвратить их «вспять во тьму». Цензура налагает на народ оковы, «если невсегда оковы священного (т.-е. религиозного суеверия, то суеверия политического, нестоль хотя смешного, но столь же пагубного». Несколько далее он говорит, что правительства поддерживают оба эти суеверия в интересах сохранения своей власти и в тех же интересах заботятся «да очи просвещения, покрыты всегда пребудут туманом обаяния, и да насилие царствует на счет рассудка».
Касательно школьного образования Радищев высказывается в главе «Подберезье». Автор знакомится с новгородским семинаристом, который идет пешком в Петербург «сыскать случай для приобретения науки». Устами своего нового знакомого он и высказывает взгляды на школьное образование. Вот что говорит этот семинарист об образовании, которое давала пройденная им классическая схоластическая школа: «Одно сведение Латинского языка неможет удовлетворить разума алчущего науки. Виргилия, Горация, Тита Ливия, даже Тацита почти знаю наизусть, но когда сравню знании семинаристов с тем, что я имел случай по щастию моему узнать, то почитаю училище наше принадлежащим к прошедшим столетиям. Классические авторы нам все известны, но мы лучше знаем критические объяснения текстов, нежели то, что их доднесь делает приятными, что вечность для них уготовало». — Здесь Радищев высказывает против классического образования те же главные возражения, которые слышатся и в наше время.
Познакомившись с французским и немецким языками и прочитавши несколько книг знаменитых европейских писателей, беседующий с Радищевым юноша увидел, какая большая разница в просвещении современном и старом, «когда один латинский язык был в училищах употребителен». Он сделался сторонником распространения просвещения на народных языках. «Для чего», говорит он «незаведут у нас высших училищ, в которых бы преподавалися науки на языке общественном, на языке Российском? Учение всем бы было внятнее; просвещение доходило бы до всех поспешнее, и одним поколением позже, за одного латинщика, нашлось бы двести человек просвещенных; по крайней мере, в каждом суде был бы хотя один член понимающий, что есть юриспруденция или законоучение. Боже мой! если бы привести примеры из размышлений и разглагольствований судей наших о делах! Что высказали Гроций, Монтескью, Блекстон... Как не потужить, что у нас нет училищ, где бы науки преподавалися на языке народном».