Я проснулся от боли в каждой мышце.

Тело ломило так, будто по мне проехала телега, потом вернулась и проехала ещё раз. Руки — ватные, ноги — чужие, в висках стучало, словно молотом по наковальне. Системный откат после ночной операции был злым и тяжелым. Я лежал на узкой лавке в подсобке лечебницы и пялился в бревенчатый потолок, пытаясь вспомнить, в какой момент отключился.

Свет из окошка лежал на полу косой полосой. Утро. Часов шесть проспал, не больше.

Дверь скрипнула. Панкрат вошёл с глиняной кружкой в одной руке и ломтём хлеба с салом в другой. Сел на табурет, протянул мне и то, и другое.

— Ешь, — сказал он. — Выглядишь, как покойник на третий день.

— Чувствую себя примерно так же, — я взял кружку. Горький крепкий отвар обжёг горло, но голова чуть прояснилась. Откусил хлеб с салом, и тело приняло еду с такой благодарностью, будто его не кормили неделю. Система сожрала все мои запасы, поэтому каждая калория шла в дело.

— Как он? — спросил я, прожевав.

— Жив. Спит крепко. Дыхание ровное. После того как ты ушёл, я работал ещё два часа — хрящевую капсулу вырезал подчистую, промыл спиртом, мышцы стянул суровой ниткой. Кожу тоже зашил. Крови почти не было, жила стоит намертво.

— Воспаление?

— Есть небольшое, но в пределах нормы. Марго меняет повязки каждые три часа, промывает ромашковым настоем. Мишка дежурит — следит, не поднимется ли жар.

— Хорошо, — я допил отвар и поставил кружку, а потом заглянул в систему, сверяя свойства рецептов. — Панкрат, ему нужно правильное питание. Слушай и запоминай.

Панкрат выпрямился на табурете.

— Первое — костный бульон из говяжьих мозговых костей. Кости обжечь на сухой сковороде до тёмной корки, потом залить водой и томить на слабом огне. Процедить и давать ему по три кружки в день — утром, в обед и вечером. Бульон восстанавливает кровь и даёт телу строительный материал для новых тканей.

Панкрат кивнул. Я продолжил.

— Крапивный настой. Свежая крапива, ошпаренная кипятком и настоянная полчаса под крышкой. Утром и вечером, давать тёплый. Снимает воспаление и разгоняет кровь по мелким жилам.

Панкрат загибал пальцы, считая.

— Бульон, крапива. Три раза в день и два раза в день. Это я запомню.

— И никакого мяса куском первые три дня. Только жидкие бульоны, отвары, каши на воде. Желудок после сонной вытяжки работает вполсилы, если дать ему тяжёлое — встанет колом, а нам напряжение в животе не нужно. Рана рядом.

Панкрат кивнул и помолчал, глядя на меня из-под кустистых бровей.

— Ермолов ночью отправил гонца в город, — сказал он. — Турнир остановили. Наталья объявит людям, что финальный этап переносится. Причину не назовут — скажут, технический перерыв.

— Правильно, — я кивнул. — Не нужно, чтобы город знал, что Князь чуть не умер на столе у сотника Владычного полка и бывшего самогонщика.

— Не бывшего, — поправил Панкрат. — Анисим до сих пор иногда поглядывает на свой куб с тоской. Но держится.

Я усмехнулся. Потом посмотрел на стены лечебницы. Одна большая комната, подсобка, маленькая палата, где лежал Князь. Для деревенской лечебницы — хорошо. Для того, что здесь нужно, — мало.

— Панкрат, — сказал я. — Сколько к тебе ходят за месяц?

— Полсотни. Иногда больше. С тех пор как слух пошёл про хвойный отвар, везут со всей округи. Из Малых Бродов, из Ельников, даже из Сухого Лога. Три дня назад привезли мальчишку с переломом — он полдня в телеге трясся, потому что ближе лечить негде.

— Вот именно. Тебе нужна ещё комната. Для лежачих строится так? — Панкрат кивнул. — Для тяжёлых теперь нужна. Вход отдельный, чтобы не таскать через общий зал. И сени нужно расширить — зимой больные мёрзнут в очереди на улице.

— На какие деньги, Сашка?

— Деньги найдём. После турнира поговорю с Елизаровым, у него руки чешутся куда-нибудь вложиться. Или соберем как вот только что собирали. С миру по нитке. А пока — Анисим пусть варит вытяжки впрок. Чем больше запасов, тем меньше суеты, когда привезут тяжёлого. Ну и я похлопочу, чтобы тебе сюда привезли ингредиенты. Князю то хорошо у него Оболенский вон алхимика грабанул, а обычным людям что делать…

— Это да, — вздохнул Панкрат, — А Анисим справится. Он криворукий, но старательный. Мишку к нему приставил — мальчишка толковый, пусть учится.

Я доел хлеб, вытер руки о штаны и встал. Голова ещё кружилась, но ноги держали. Мигрень сидела в затылке, как ржавый гвоздь, но терпеть было можно. Бывало хуже — после нескольких смен в парижском ресторане, когда я спал два часа и всё равно вставал к плите.

— Пойду пройдусь, — сказал я. — Воздухом подышу. Если проснётся — позови.

— Позову, — Панкрат встал и забрал пустую кружку. — Сашка.

— Что?

— Ты вчера… — он замолчал, подбирая слова. Панкрат, который командовал сотней боевых монахов и раскидывал столичных гвардейцев, подбирал слова. — Ты вчера сделал то, что я никогда в жизни не видел. Хотя я, наверное, повторяюсь.

— Я повар, Панкрат. Просто повар, которому повезло с руками.

— Не просто повар, — Панкрат покачал головой. — Далеко не просто.

Он забрал кружку и вышел. Я стоял посреди подсобки и слушал, как за стеной булькает Анисимов аппарат. Где-то скрипнула дверь — Марго пошла менять повязку. Где-то зазвенело ведро — Мишка потащил воду.

Наша лечебница, которая выросла из одного рецепта хвойного отвара и одного спасённого мальчишки, работала.

Я вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Утреннее солнце грело лицо, пахло хвоей и сырой землёй, и где-то в лесу кричали птицы.

Хороший день.

* * *

Оболенский появился к полудню.

Я, как раз, сидел на крыльце и разговаривал с Матвеем.

Ревизор Тайного Приказа шёл от дома своей обычной ровной походкой, но что-то в нём изменилось. Я не сразу понял что, а потом дошло, наконец. Теперь он не смотрел сквозь меня. Раньше, каждый раз, когда наши взгляды пересекались, Оболенский смотрел на меня так, как смотрят на предмет мебели, который обрел свою волю. Теперь взгляд его стал прямым и честным.

Он сел на ступеньку рядом. Помолчал, глядя на лес.

— Он проснулся, — сказал Оболенский.

Я кивнул.

— Когда?

— Час назад. Панкрат влил ему бульон, который ты велел сварить. Князь выпил, посмотрел на потолок и первое, что сказал, — «Где повар?»

— Не «где мои гвардейцы»? Не «где Оболенский»?

— Где повар, — повторил ревизор. В его сухом голосе мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Мы с Ермоловым стояли в дверях, а он спросил про тебя.

— Как он?

— Слабый. Говорит тяжело, дыхание неглубокое. Но голова работает, глаза ясные. Он не тот человек, которого болезнь делает мягче. Скорее наоборот.

— Злится?

— Он Великий Князь. Он лежит на лавке в деревенской лечебнице, прошитый суровой ниткой, пьёт бульон из рук церковного сотника и обязан жизнью человеку, которого пытался уничтожить. Как думаешь — злится?

Я ухмыльнулся. Узнаю князя.

— Он хочет говорить со мной?

— Потребовал. Лично, без свидетелей. Мы с Ермоловым будем за дверью.

Оболенский помолчал и добавил тише, глядя не на меня, а на дорогу перед крыльцом:

— Веверин. Он не привык быть обязанным. Никому и никогда. Последний человек, которому он был обязан, отравил его жену и сына.

Я посмотрел на Оболенского. Ревизор сидел рядом, и его каменное лицо было таким же непроницаемым, как всегда, но трещина, которую я заметил ночью, стала шире. Именно поэтому он предупреждал меня по собственной воле, чтобы я не напоролся на Княжескую гордыню.

— Спасибо, — сказал я.

Оболенский чуть повернул голову. Посмотрел на меня, кивнул и встал.

— Он ждёт, — сказал ревизор и пошёл к лечебнице.

Я поднялся со ступеньки и пошёл следом. Мигрень стукнула в затылок последний раз и отступила — то ли отвар Панкрата подействовал, то ли тело поняло, что сейчас болеть нельзя.

У двери в палату стоял Ермолов. Увидел меня — посторонился молча, опустив глаза.

Мир менялся. Тихо, медленно, со скрипом, — но менялся.

Я взялся за ручку двери. Постоял секунду. Потом толкнул и вошёл.

Князь лежал в тесной палате с одним окном, через которое падал косой столб света.

Всеволод выглядел так, будто из него вытащили не осколок, а половину жизни. Серое лицо на белой холстине, запавшие щёки, пересохшие губы. Дышал он мелко и часто. На шее, под подбородком, билась тонкая жилка.

Взгляд не изменился. Он был всё такой же тяжёлый и давящий. Взгляд человека, который привык, что мир прогибается под ним. Болезнь не тронула в них ничего. Только добавила злости.

Я закрыл дверь, прошёл через палату и сел на табурет у изголовья.

Всеволод проследил за мной взглядом. Молчал. Я тоже молчал.

Князь заговорил первым.

— Вытащил, значит. И приковал к койке в этой дыре.

— Могу разрезать обратно, — сказал я. — Если не нравится.

Его глаза сузились. На секунду мне показалось, что он сейчас рявкнет. Но не рявкнул. Может потому что помнил мои слова про свежую жилу, которая лопнет от резкого вздоха. А может — просто не хватило сил.

— Ловко, — сказал он вместо крика. — Ловко ты это устроил, повар. Сначала спасаешь, потом привязываешь к лавке и диктуешь условия. Красивая ловушка.

— Это не ловушка, а медицина. У вас внутри свежая жила, которой шесть часов от роду. Один резкий поворот — и она лопнет. Лежите спокойно, ешьте бульон, пейте крапиву и не геройствуйте. Через пять дней можно будет сесть.

— Пять дней, — Всеволод процедил это так, будто я предложил ему пять лет в темнице. — Пять дней я буду лежать в деревенской дыре, пить отвар из крапивы и слушать, как за стеной бывший пьяница гонит зелья из самогонного куба.

— Лечебные зелья. Одно из них вам ночью жизнь спасло.

— Но из самогонного куба же!

— Из куба, который я переделал. Разница есть.

Всеволод стиснул край одеяла. Хотел сказать что-то резкое, но прикусил язык — буквально, я заметил, как дёрнулась его челюсть. Он понимал, что спорить со мной сейчас — всё равно что спорить с лекарем, который держит твою жизнь в руках. Можно рычать сколько угодно, но ложку с отваром всё равно придётся выпить.

— Зачем приехал? — спросил он после паузы. Голос стал тише, и я услышал в нём настоящий вопрос. Он точно грыз его с момента пробуждения. — Оболенский говорит — сорвался среди ночи с Ермоловым. Зачем?

— А вы как думаете?

— Я спрашиваю, а не думаю.

Я посмотрел на его серое усталое лицо, на тёмные круги под глазами и глаза, которые требовали ответа. Можно было соврать. Сказать — по доброте душевной, из милосердия, из уважения к державе. Красивые слова, которые приятно слышать и которым никто не верит.

Да только врать я не намерен. Эта княжеская зараза мне столько крови выпила, что молчать я не стану.

— Потому что если бы вы умерли, — сказал я, — на Севере началась бы гражданская война. Всё что я строил сгорело бы в этой войне. Я приехал не вас спасать, а свою работу.

Всеволод молчал. Его взгляд стал острее, внимательнее. Он услышал правду и пытался понять, что с ней делать.

— Ради ярмарки, — сказал он. — Ты меня с того света достал ради ярмарки.

— Ради стабильности. Вы — скверный управленец, Ваша Светлость. Но вы — стабильность. Хаос хуже любого тирана.

Слово «скверный» повисло между нами.

— Скверный, — повторил Всеволод. — Ты это мне в лицо говоришь прямо в палате.

— А когда ещё? Когда вы встанете и снова начнёте ломать всё, до чего дотянетесь?

За стеной булькал Анисимов куб. За окном чирикали воробьи. Нормальные утренние звуки деревни, которая жила своей жизнью и не знала, что в маленькой палате лечебницы повар разговаривает с Великим Князем так, как с ним не разговаривал никто.

Всеволод смотрел в потолок. Я ждал.

— Продолжай, — сказал он, и в этом слове был вызов. Мол, давай, повар. Скажи мне ещё что-нибудь дерзкое, пока я лежу и не могу тебе ответить как следует.

Я подался вперёд на табурете.

— Вы считаете, что держите Север. Что ваш Тайный Приказ видит всё, гвардия контролирует всё, а бояре сидят тихо, потому что боятся. Так?

— Так, — Всеволод смотрел на меня не мигая.

— Тогда объясните мне одну вещь, Ваша Светлость. Морозовы с Боровичами сговорились и пошли Соколовых резать. Натуральная война родов на вашей земле. Я там был. Зелья варил, Ярослава с того света тянул, людей кормил своими пайками, чтобы они могли воевать. Если бы не мои «Железные Запасы» — Соколовых бы стёрли. Где был ваш хвалёный контроль? Где гвардия?

Всеволод стиснул челюсть. Желваки пошли ходуном под серой кожей.

— Морозовых я раздавил, — процедил он.

— После. Когда кровь уже пролилась, люди уже погибли, а лояльный вам род едва выстоял. Вы тушите пожары, которые сами запускаете, потому что бояре давно плюют на ваши ежовые рукавицы, как только вы отворачиваетесь.

— Ты не знаешь…

— Я знаю достаточно. Я жил в этом городе и видел, как работает система изнутри. Белозёров — ваш посадник, ваш человек — обложил город поборами так, что торговля задыхалась. Люди уходили, мастерские закрывались, ремесленники нищали. А вы — не замечали, потому что денежка вам в карман капала. Вы в этот момент смотрели на границы и на большую карту, где маленький Вольный Град — точка, на которую не хочется тратить внимание.

— Белозёров сделал своё дело…

— Белозёров набивал карманы и душил людей, пока вы ему доверяли! И когда Совет Господ его наконец слил — вы удивились.

Я встал с табурета. Подошёл к двери и распахнул её.

— Оболенский. Ермолов. Панкрат. Войдите.

Они вошли, переминаясь. Всеволод посмотрел на них, потом на меня, и в его глазах мелькнула растерянность.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Показываю вам то, что вы не хотите видеть. Вы же мне не верите, так может хоть своим поверите.

Я повернулся к Оболенскому.

— Оболенский. Ты знал, что Морозовы готовят удар по Соколовым?

Тишина. Оболенский стоял неподвижно и смотрел на Князя. Две секунды. Три. Потом ответил.

— Знал. Донесения были ещё до их состязания.

— И что?

— Доложил государю. Государь приказал наблюдать.

Я повернулся к Всеволоду.

— Наблюдать. Ваш Тайный Приказ знал, что ваши бояре пойдут резать друг друга, а вы приказали наблюдать. Разделяй и властвуй, да? Вот ваш контроль, Ваша Светлость. Копить информацию и не бить по рукам, пока эти руки не отрубят кому-нибудь голову.

Всеволод молчал. Подушка под его головой промокла от пота.

Я повернулся к Панкрату.

— Панкрат. Сколько больных ты принял?

— Сто сорок два, — ответил сотник без запинки. — Половина — с чахоткой. Треть — дети.

— Из казны сколько пришло на лечебницу?

— Ни гроша.

Я посмотрел на Князя.

— Ни гроша. Лечебницу строили на мои деньги. Отвары варит Анисим из трав, которые собирают в лесу. Панкрат вам ночью жизнь спасал инструментами, которые я ему передал. Вы говорите про Великий Север, а лечебниц по пальцам пересчитать. Даже эту поставил повар из Слободки, а не Великий Князь.

— Я воюю, чтобы они жили, — Всеволод выдавил это сквозь стиснутые зубы, и в его голосе были осколки чего-то, что могло быть болью, а могло быть стыдом.

— Они не живут. Они выживают. А это разные вещи.

Я повернулся к Ермолову. Гвардеец стоял у стены и смотрел в пол. Он слышал правду и не знал, куда от неё деться.

— Ермолов. Ты с простым людом каждый день сталкиваешься. Скажи Князю — как они к нему относятся? Только честно.

Ермолов поднял глаза. Посмотрел на Князя. На меня. Снова на Князя. Сглотнул и сказал то, что носил в себе, наверное, не первый год.

— Боятся, государь. Не уважают. Боятся вас сильно.

Я посмотрел на Всеволода.

— Вы не правитель, Ваша Светлость, — сказал я. — Вы — воевода, который забыл, что кроме войска существует государство. Вы зажали людей так, что они не уважают вас, а ждут, когда оступитесь. Именно поэтому Морозовы подняли мечи. Именно поэтому бояре плетут заговоры за вашей спиной. Вы висите в воздухе, без опоры, и удивляетесь, что падаете.

Я замолчал. Дыхание сбилось, мигрень вгрызлась в затылок с новой силой, и перед глазами поплыли тёмные пятна. Системный откат напомнил о себе в худший момент, но я стоял и держался, потому что сесть сейчас — значит показать слабость, а слабость этот человек считает приглашением.

— Идите, — сказал Всеволод. Голос его упал до ледяного шёпота. — Все трое. Вон.

Оболенский, Ермолов и Панкрат вышли. Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём. Всеволод молчал.

Смотрел в потолок и перемалывал услышанное. За стеной булькал куб, где-то брехала собака, а в тесной палате лечебницы повар только что ткнул Великого Князя лицом в его собственные провалы.

Я сел обратно на табурет. Мигрень вгрызлась в затылок. Каждая минута в вертикальном положении обходилась мне дороже, чем хотелось показывать.

Всеволод выдохнул.

— А ведь ты прав, повар, — голос его изменился. Злость ушла, и под ней обнаружилась застарелая усталость. Он носил её, наверное, так же долго, как носил осколок. — Думаешь, я не вижу? Каждый день вижу что происходит. Рук у меня не хватает. Верных людей — вон двое за дверью, да горстка в столице. Я держу хребет, а по краям всё сыплется.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Я ведь хотел тебя раздавить, — сказал он. — Не на турнире, а вообще. Стереть так, чтобы духу не осталось. Ты залез в мой город, собрал вокруг себя людей, выстроил ярмарку. Мне казалось, что ты враг, крот, который подкапывается под державу.

Куб за стеной булькнул громче, будто подтвердил что-то.

— Но ты приехал ночью и вытащил меня, а рубить руку, которая тебе сердце зашивала, — последнее дело.

Я молчал и ждал. Есть что-то ещё, что стоит у него в горле и не выходит, потому что Великие Князья не привыкли такое говорить.

— Мне нужна помощь.

Слова он выдавил скрипом, будто ржавую задвижку сдвинули впервые за десять лет. Потом его голос окреп, потому что просить было тяжело, а ставить условия привычно.

— Раз ты такой умный, повар, раз так далеко видишь — помогай. Людей не хватает, а голова у тебя работает как надо. Давай договариваться, как будем дела вести.

Вот тот момент, ради которого стоило скакать через ночной лес.

— Блин, — сказал я. — Вот вы же могли сразу так.

Всеволод моргнул.

— Прийти по-человечески, — я потёр затылок, пытаясь унять пульсирующую боль. — Сказать — Сашка, мне нужна помощь. Я бы вас починил месяц назад. Обошлись бы без блокады, перехваченной рыбы и гвардейцев у трактира. Сели бы за стол, поговорили. Но вы так не умеете.

— Веверин…

— Потому что вы на людей смотрите как на инструменты, — я не дал ему перебить. — Нужен — работай. Сломался — в мусор. Вот ваша главная беда, Князь. Ваша гордыня, которая чуть вас не убила. Упёрлись, давили, ломали — и довели до того, что чуть не сдохли на столе в деревенской лечебнице.

Всеволод смотрел на меня с удивлением.

— Но раз вы наконец предлагаете работать нормально, — я сбавил тон, потому что злость ушла и остался только свинцовый откат, — значит, будем. Встанете на ноги и тогда сядем и обсудим.

Его грудь начала подрагивать — сначала мелко, едва заметно. Потом сильнее. Губы сжались, разжались, и из груди Великого Князя вырвался хриплый каркающий смех.

Всеволод смеялся, прижимая ладонь к зашитому боку, потому что каждый рывок отдавался болью, но остановиться он не мог. Его серое лицо стало живым, и морщины вокруг глаз из злых превратились в смешливые.

— Ты… — он пытался говорить сквозь смех. — Ты мне… сердце зашил… и тут же… по морде надавал…

— Хватит ржать! — я вскочил с табурета так, что тот опрокинулся. — У тебя швы разойдутся, придурок! Я второй раз тебя с того света вытаскивать не буду!

Всеволод пытался остановиться, но не мог. Его трясло, из глаз текли слёзы, и он прижал ладонь к зашитому боку, потому что каждый рывок смеха отдавался болью, но остановиться у него не получалось.

— Лежи! — я навалился на его плечо, удерживая. — Лежи, блин! Не двигайся!

Всеволод затих, но на его губах осталась улыбка.

— Повар, — прохрипел он. — Ты — первый человек… за всё время… который обругал меня придурком.

— Привыкайте, Ваша Светлость, — я убрал руку с плеча. — Если мы будем работать вместе, я вас ещё не так назову.

Всеволод закрыл глаза. Улыбка осталась на губах.

— Работать вместе, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — С поваром из Слободки. Отец бы в гробу перевернулся.

— Значит, хорошая идея, — сказал я.

Всеволод хмыкнул. Потом затих. Дыхание его выровнялось.

Я сидел на поднятом табурете и смотрел, как засыпает Великий Князь Севера. На его лице ещё держалась улыбка, и от неё серые щёки казались чуть менее серыми.

Лёд тронулся. Этого пока достаточно.

Я встал и вышел из палаты. В коридоре стояли Оболенский, Ермолов и Панкрат. Все трое молчали и смотрели на меня.

— Будет жить, — сказал я. — И, кажется, даже поумнеет.

Я прошёл мимо них, вышел на крыльцо, сел на ступеньку и закрыл глаза. Солнце грело лицо.

Впереди — финал турнира, от которого зависело… Даже не знаю, что теперь от него зависит. Спор-то мы с князем не аннулировали ещё.

Да и Аньку жизни поучить еще надо.

Но это потом. Сейчас можно просто сидеть и дышать.